– Правильные стихи, – вздохнул Макс, понуро опустил голову. Затянулся. – Пашку от тети Гали забирать надо?
Ольга покачала головой:
– Нет, я его с соседкой оставила… Ты езжай домой, Макс. Я сама доберусь.
Макс покачал головой.
– Не, пошли, пройдемся. Ты там же, на Люблинской квартиру снимаешь?
Ольга кивнула.
– А чего к матери не переедешь? – спросил, щурясь от ветра.
Спросил, хотя и сам понимал, почему. Шумно шмыгнул носом. Мелкие, колкие снежинки, будто крохотные пули били по лицу, трепали щеки. Макс поежился, торопливо потушил сигарету и сунул руки в карманы.
– Да, нам вдвоем с Пашкой проще…
– От Морозова что-нибудь слышно? Алименты хоть на Пашку платит?
Ольга снова кивнула. Медленно, будто через силу. Макс понял – все еще свежо, не простила.
Что бы там между ними не произошло, он не лез. Не его дело от слова «совсем». Но Ольгу жалко, конечно. Красивая, но потухшая, будто выключили ее тогда. Да и Морозов не лучше.
«Да, наделали дело́в», – подумал с тоской.
Но промолчал.
Они молча ехали в метро, молча шли от станции до Ольгиного дома. И было в этом что-то не тягостное, а свойское, будто эта нелепость, что с ними произошла в этот вечер их сделала заговорщиками.
У своего подъезда женщина достала из сумочки ключи, оглянулась на Макса.
– Зайдешь погреться? – спросила из вежливости.
Макс чувствовал, как она торопится домой, уже мысленно обнимает сонного Пашку, прижимает к груди. Не нужен он ей, чужой мужик. Ни сейчас, ни потом.
Покачал головой.
– Не потеряешься? – И помог открыть дверь.
Попрощавшись, неторопливо поплелся к автобусной остановке.
Достал сотовый из кармана, активировал мессенджер. Подумав, набил матери: «Оля дома, доставил в целостности и сохранности», – и убрал телефон в карман.
Не прошло и минуты, как тот завибрировал.
– Макс, в чем дело? Вы поругались?
– А должны были? – молодой человек прищурился, отворачиваясь от ветра, шагнул под козырек остановки.
– Макс! Ты просто отвел Ольгу домой?! Не пригласил погулять? Ну, о встрече-то хоть договорился?! – мать готова была засыпать его вопросами.
Максим качал головой. Помолчав, проговорил наконец:
– Мам. Я тебя очень прошу. Никогда. Не вмешивайся. В мою жизнь, – он постарался, чтобы голос не звучал так же зло, как то раздражение, что расцветало в груди. – Не надо меня ни с кем знакомить, ни с кем сватать. Я сам разберусь.
Мать молчала.
– Сам, – хмыкнула. – Точно, император, – отозвалась неожиданно. Задумчиво добавила: – Она предупреждала, что надо делать незаметно…