Европа в эпоху Средневековья. Десять столетий от падения Рима до религиозных войн. 500—1500 гг.: читать начало книги онлайн

Последующая средневековая история Германии — это история уничтожения многообещающей национальной организации; Франции — история построения совершенного абсолютизма; Англии — история формирования конституционно ограниченной монархии.

Движение к формированию нации, которое последовало за распадом империи Карла Великого, было лишь незначительным и смутно осознаваемым началом, но это ясно и определенно было началом и представляет для нас чрезвычайный интерес. Важность предварительного шага, сделанного, когда нация окончательно вступила в сознательное существование, как результат этого начатого в IX веке движения, невозможно ни описать какими-либо словами, ни каким-то образом измерить. Этот шаг сразу поднял всю цивилизацию на более высокий уровень. Как в эпоху зарождения цивилизации, о которой история нам ничего не говорит — не путем логических умозаключений задним числом, а в документах, — единицей была семья, и позднее из союза семей образовалось племя, а еще позднее — города-государства из коалиции племен, и в центре всей древней истории лежала борьба одного города-государства с другим, пока одно такое не превратилось в великую империю, где все города и народы стерлись в одном всеохватном единстве, которое уже не было городом-государством, но еще не стало нацией, поэтому к концу Средневековья был достигнут еще один этап на этом пути прогресса, и в наше время единицей всей политической и общественной жизни и действующей силой в так называемой международной политике стала нация — не государство, не правительство, а живой организм, который выражается через государство, — более высокий организм, нежели тот, что существовал в классическом мире[83]. Его можно охарактеризовать как сообщество индивидов, обладающих общим языком и чувством народа, общими интересами, устремлениями и историей и занимающих определенную территорию, в которой город и сельская местность неразрывно сплетены, и ощущающих себя полностью независимым и равным членом более масштабной системы, когда-то христианского мира, а теперь, возможно, и всего мира в целом. Одно из самых глубоких влияний современности вошло в историю с постепенным формированием этой идеи, расширением всей мысли и стимулированием всех видов деятельности, которые ее сопровождали.

Глава 8

Феодальная система

Из фрагментов Каролингской империи в конце концов суждено было возникнуть новым народам. Но между тем, как мы увидели, прошло еще значительное время после краха прежнего правительства до того, как сложились какие-либо настоящие национальные правительства, хотя бы в какой-то мере соответствующие современным представлениям о них. В этот период преобладающей формой политической организации была феодальная.

В любой подробной истории цивилизации мы обязательно должны были бы уделить большое внимание феодальной системе и потому, что она занимает огромное место в политической жизни Средних веков, и потому, что она является одним из самых влиятельных средневековых институтов, источником принципов права и социальных идей, которые даже сегодня отнюдь не изжили себя.

Вопрос о происхождении феодальной системы — один из самых сложных во всей истории институтов, во-первых, потому, что она возникла в эпохи, которые оставили нам очень скудный исторический материал, а во-вторых, поскольку она возникла в области действия внеправовых и частных факторов и под влиянием сил, которые оставляют лишь незначительные следы своей работы. Каждый важный момент этой истории становился предметом длительных и горячих споров, которые ведутся до сих пор, хотя и не так ожесточенно. Можно сказать, что сегодня существует практически единое мнение по основным моментам истории политического феодализма и что нынешние разногласия касаются лишь незначительных подробностей или того, насколько сильный акцент следует делать на тех или иных фактах.

Прежде чем приступить к подробному разбору происхождения феодальной системы, следует пояснить одно общее соображение, которое представляет важность для нашего предмета. В данном случае, да как и во всей институциональной истории, следует очень тщательно различать два комплекса причин, или предпосылок. Во-первых, существует общая причина, или преобладающее положение вещей в обществе того времени, которое требует появления нового института; а во-вторых, есть старый институт, за который ухватывается преобладающая причина и который она превращает в новый. Оба варианта присутствуют всегда. Ни один институт никогда не возникает как нечто абсолютно новое. Каждый новый институт уходит корнями в прошлое, в какой-то предыдущий институт. Насущная необходимость превращает его в новый, однако характер этого нового института столь же обусловлен характером старого, как и новой необходимостью, которая и вызвала его к жизни. Насмешки, которые мы слышим порой в адрес тех исследователей, которые ищут основы нового института в предшествующих, дескать, они просто антиквары, доказывают лишь чрезвычайную узость такой концепции истории.

Как применяется это соображение к нашей теме, становится совершенно ясно, как только мы конкретно сформулируем стоящую перед нами задачу. Она заключается не в том, чтобы объяснить появление феодальных форм в целом, а в том, чтобы объяснить ту своеобразную феодальную систему, которая возникла в Западной Европе в Средние века. Несомненно, что институты, которые по праву можно назвать феодальными, существовали и в Японии, и Центральной Африке, и в разнообразных мусульманских государствах практически повсеместно. Верно, что в определенных политических условиях человеческая природа, как кажется, естественным образом обращается к феодальным формам правления. И мы должны учесть эти политические и социальные условия в нашем исследовании данной проблемы, учесть, может, полнее, чем это делали прежде некоторые историки[84]. Они — одни из самых важных действующих причин. Но если взять их изолированно, они лишь объясняют развитие феодальных форм в целом. Они не сообщают нам причин, почему, если говорить об институтах, эти разные феодальные системы существенно отличаются друг от друга. Чтобы объяснить этот факт, мы должны обратиться к более ранним институциональным основам, на которых в каждом отдельном случае общественные силы воздвигали будущее здание.

Под «феодальной системой», если это выражение используется без оговорок, мы всегда имеем в виду систему средневековой Западной Европы, и, чтобы объяснить ее происхождение, должны рассмотреть два комплекса фактов: состояние общества, которое позволило таким формам развиться, и предыдущие институты, которые были преобразованы этими социальными и экономическими условиями в историческую феодальную систему и определили форму, которую затем приняли многие особые черты этой системы.

Под «феодальной системой» мы обычно подразумеваем, как и следует, всю организацию общества сверху донизу. Поэтому, изучая ее, должны помнить, что эта организация была двусторонней. В ней более-менее тесно объединились две различные группы подходов и институтов, которые не зависели в своем происхождении друг от друга, развились для удовлетворения разных потребностей и до конца оставались четко различимы для современников и легко различимы для нас. Если описывать ее в самых общих словах, одна сторона представляла собой феодальную организацию правительства, а другая — феодальную организацию сельского хозяйства. В обоих случаях развитие первых зачатков было обусловлено тем же состоянием дел в средней и поздней империи, упадком древней цивилизации, политическим и экономическим. С одной стороны, были особенно активны политические влияния; некоторые предыдущие юридические методы и обычаи превратились в практически новые институты, чтобы предоставить свободному человеку на месте ту защиту, которую правительство больше не могло ему обеспечить. С другой — главными влияниями были экономические причины, и таким образом были разработаны и прибавлены к существующим новые институты, целью которых было обеспечить необходимое возделывание сельскохозяйственных земель. Первые породили то, что мы чаще всего и имеем в виду, говоря о феодализме, а вторые — то, что мы могли бы назвать, если воспользоваться термином, чаще употребимым в Англии, чем где-либо еще, манориальной системой. Логически рассуждая, исторически и юридически между этими двумя сторонами феодализма не было обязательной связи. Да они и не должны были быть фактически связаны друг с другом. Любая сторона могла высоко развиться практически при отсутствии какого-либо развития или при несовершенном развитии другой, как это произошло с экономическим феодализмом в англосаксонских государствах. Однако в реальной ситуации, как раньше, так и позже, огромное значение сельского хозяйства как главного источника богатства и главного средства пропитания неизбежно привело к тому, что, когда политический феодализм вообще развился, он должен был вступить в партнерство с экономическим феодализмом. Очень важно помнить, что их союз был не чем иным, как партнерством. Обе стороны никогда не сливались воедино, но оставались совершенно отдельными в течение всего периода своего существования.

Подробный рассказ о развитии манориальной системы или описание ее окончательно сложившегося характера не соответствуют общей цели этой книги. Это нужно искать в отдельной области экономической истории. Здесь же достаточно сказать, что манориальная система возникла на основе римской системы организации возделывания большого поместья как единицы, управляемой из общего центра — виллы, — прибавлением к ней практики прикрепления сельскохозяйственного рабочего к земле, чтобы он не мог оставить ее сам или быть удален с нее помещиком. Такая практика породила крепостной класс, и после объединения его с крупным имением, которое обрабатывалось, как единое целое, появился манор — феодальное поместье. Такое простое описание, однако, не устраняет всех вопросов к его развитию, также оно не подразумевает того, что манориальная система, даже независимая от собственно феодализма, была полностью отделена от всех результатов, которые можно назвать политическими. Особенно важно отметить одно развитие, тесно связанное с появлением манора, которое во многих случаях приводит к передаче владельцу манора политической ответственности, являющейся, как правило, функцией государства.

Говоря простыми словами, которые тем не менее точно описывают общий ход процесса, этот переход произошел следующим образом: римский хозяин имел право распоряжаться жизнью и смертью своих рабов и налагать на них все мелкие наказания. Государство не брало на себя ответственности в отношении проступков и преступлений раба. Когда раб превратился в крепостного, все еще несвободного, хозяин продолжил нести прежнюю ответственность. Но поскольку крепостным были предоставлены некоторые ограниченные права, определенный участок земли, временное владение каким-то личным имуществом, между ними могли возникать споры по поводу перечисленного, которые бы носили гражданский, а не уголовный характер. Их решение также отдавалось на усмотрение лорда. В этом и лежит зародыш юрисдикции и суда, который, скорее всего, вначале не распространился на свободных граждан. Однако постепенно, отчасти по экономическим, а отчасти и по политическим причинам свободные граждане стали включаться в манориальную организацию, и неизбежно споры между ними и другими членами одной и той же общины должны были попадать на суд лорда. Государство в своей слабости, вероятно, не противилось тому, чтобы ответственность лорда распространилась, по крайней мере, на некоторые преступные деяния и свободных граждан. Достаточно лишь предположить, что манор со временем стал идентичен по своему охвату территориальной юрисдикции какого-то местного публичного суда, городского или сотенного, чтобы понять, как легко было сделать следующий шаг и отождествить — королевским указом или личной узурпацией права — местный публичный суд этой территории с частным судом, который развился в маноре.

Этому процессу в значительной степени способствовал тот факт, что и общее правительство, и землевладелец рассматривали отправление местного правосудия в основном как источник прибыли. Сборы и штрафы, которые в те дни уплачивались за каждое дело, считались не такими уж несущественными дополнениями к государственным или частным доходам. Очевидно, главными в этой передаче были экономические соображения, но ее следствия были в значительной мере политическими. То, что на самом деле является функцией местного самоуправления, перешло в частные руки, во многих случаях совершенно независимо от другой общей, происходившей в то же время трансформации, когда функции центрального правительства переходили в частные руки с ростом собственно политического феодализма. Там, где произошел этот переход, местный суд, если это был суд мелкой политический единицы вроде города, часто объединялся с манориальным судом, так что оба становились практически едины. Если бы это был суд более крупной единицы, например, округа, публичный суд часто сохранял отдельный характер, хотя и находился в частных руках. Однако, будь то объединенные или отдельные две юрисдикции, манориальная и местная публичная, почти во всех случаях были отличны друг от друга и, по-видимому, легко различались их современниками. Сама манориальная юрисдикция оставалась чертой экономического феодализма до тех пор, пока эта система существовала, и, более того, в некоторых странах она существовала еще долго после того, как собственно политический феодализм исчез, и государство полностью вернуло себе местную юрисдикцию. В этой форме она перешла в некоторые из американских колоний, например Мэриленд.

Собственно политическая феодальная система, с которой в основном нам и предстоит иметь дело, сложилась в VIII и IX столетиях из-за беспорядков, свойственных тому времени, и неспособности центрального правительства — даже столь сильного правительства, как при Карле Великом — самостоятельно выполнять свою работу. Это сама по себе неразвитая и варварская форма правления, в которой политическая организация основана на владении землей, то есть общественный долг и обычные обязанности гражданина перед государством превращаются в частные и личные услуги, которые он должен оказывать своему господину в обмен на полученную от него землю. Государство больше не зависит от своих граждан как граждан в выполнении общественных обязанностей, но полагается на немногих, которые выполняют те или иные конкретные обязанности в силу того, что являются вассалами короля, и сами, в свою очередь, полагаются на услуги своих вассалов, что, собственно, и позволяет им выполнять свои обязательства перед королем. Услуги, оказанные таким образом, в феодальную эпоху не считались экономическим доходом с земли, и люди любого звания получали необходимые доходы из других источников, главным образом от экономического аспекта феодализма, то есть манориальной организации.

В этой политической феодальной системе всегда присутствуют два элемента, которые кажутся очень тесно связанными друг с другом, но в действительности разительно различаются и должны быть отделены друг от друга, если мы хотим понять происхождение этой системы. Они отличались происхождением и ранней историей и соединились только в середине периода феодального роста. Один полностью касается земли и права владения. Этот земельный элемент — бенефиций или феод. Другой — личная связь, узы взаимной преданности и защиты, которые связывают различные ступени в феодальной иерархии. Этот личный элемент — отношение сеньора и вассала. В идеальной феодальной системе эти два элемента соединены, вассал всегда получает феод, а феод всегда принадлежит вассалу. На практике их иногда разделяли, и в некоторых странах такое разделение было признано феодальным законом. Таким образом, перед нами встают два конкретных вопроса о происхождении феодальной системы: как возникли и объединились эти два института — вассалитет и бенефиций — и каким образом они стали связаны с общественными обязанностями, например военной службой, и в результате превратились в частные услуги, оказываемые в форме земельной ренты?

Пытаясь проследить происхождение этих двух институтов, мы обнаруживаем, что переносимся во времена политической нестабильности, когда распадалась Римская империя, непосредственно перед и в момент германских вторжений. Затем сложились условия, которые вызвали к жизни эти институты и которые, продолжая оставаться в основном неизменными в течение всего периода, превратили их в совершенную феодальную систему.

По мере того как ослабевала реальная власть, которой распоряжался римский император, его способность защищать граждан и сохранять порядок в отдаленных провинциях становилась все меньше. Мир и безопасность, прежде установленные Римом, уже невозможно было поддерживать, и провинции пали жертвой всевозможных беспорядков. Императоры-узурпаторы, восставшие крестьяне, бунтующие войска, банды германских захватчиков, повсюду кишели всяческого рода мародеры, и государство не могло удержать их под контролем. Однако человек должен хоть как-то защищаться. Если он владеет землей, ему нужна защита, чтобы возделывать ее и получать прибыль; если у него нет земли, он все равно нуждается в защите своей жизни и средств к существованию. Если он не может получить ее от государства, он вынужден искать ее там, где может найти. В таких политических условиях всегда возникает класс людей, достаточно могущественных в силу богатства, положения или талантов, чтобы предоставить какую-то защиту более слабым. Более слабые ищут приюта под крылом у сильного и усиливают его влияние, которое таким образом превращается в маленький полуотделенный фрагмент государства, — так появляются зачатки феодальной системы.

В более поздней Римской империи под влиянием этих условий возникли два подхода, которые следует отметить. Один из них касается земли, другой — безземельных лиц. В первом случае мелкий землевладелец, долго находившийся в невыгодном экономическом положении, и теперь, посреди неисчислимых бедствий того времени, находясь под угрозой полной гибели, отдавал свою землю находящемуся рядом крупному землевладельцу, чье положение было достаточно сильным, чтобы справиться с бродячими бандами врагов или принудить их считаться с собой, и вновь получал эту землю от него, чтобы возделывать ее уже не как владелец, а как добровольный арендатор.

В качестве формы владения, которая применялась в таких случаях, особый вид аренды, известный в римском законодательстве как прекарий, значительно расширился на практике. При ней владелец предоставлял возможность пользоваться частью собственности другому лицу без арендной платы и определенного срока, однако тот должен был вернуть землю в любое время по желанию владельца. С помощью этого вида владения мелкий землевладелец держал и обрабатывал землю, которую он был вынужден отдать некоему могущественному человеку из страха совсем ее потерять. Он утратил право собственности на нее; земля оставалась у него только до тех пор, пока это устраивало его господина, но его фактическое положение существенно улучшилось. При растущем дефиците рабочих рук он вряд ли остался бы без земли, и теперь у него была вооруженная сила, которая могла надежно отогнать любых мародеров, хотя и не армии, и он имел право укрыться в крепости своего господина на каком-нибудь близлежащем холме в случае угрозы более серьезного нашествия.

Другой подход был принят для тех случаев, которые касались свободных граждан, не владеющих землей, и он породил институт, напоминающий и, возможно, происходящий из клиентелы, который, по описанию Цезаря, преобладал в Галлии во времена ее завоевания и мало чем отличался от более раннего римского института патрона и клиента. Зависимое лицо на языке того времени часто называют клиентом, а сам институт — патронатом. В подобных случаях бедный свободный гражданин обращается к богатому и сильному человеку, который может предоставить ему защиту, и, объяснив, что он больше не в состоянии заботиться о себе или прокормить себя, просит взять его под опеку и снабдить убежищем и пропитанием. Богатый человек удовлетворяет его просьбу, принимает клиента в число своих домочадцев и взамен ожидает от него услуг, которые тот может ему оказать как свободный гражданин. Видимо, в этой схеме не определялись конкретные услуги или особый долг верности, но ее обязательства, по всей вероятности, были достаточно четко определены в обычном праве, которое было общеизвестным. Таким образом, многие местные магнаты эпохи вторжений собрали вокруг себя значительные силы, которые также частично состояли из вооруженных рабов и крепостных, этим значительно усилив свою власть и в какой-то степени обеспечив местную безопасность. Как мы знаем, в некоторых случаях, как на Востоке, так и на Западе, такие частные силы составляли солидные армии и служили для защиты обширных территорий или даже оказывались в состоянии повернуть вспять полчища вторгшихся племен.

Важно отметить, что в случае, когда свободный гражданин входил в любые из этих отношений, личные или связанные с землей, не было ни утраты политического статуса, ни личной свободы. Зависимое лицо в соответствии с новой договоренностью оставалось в том и в другом отношении точно таким же, каким было прежде, применительно как к своим обязанностям перед правительством, так и к личным правам.

Конечно, как это ясно следует из истории римской налоговой системы, богатый человек порой приобретал такое могущество в своей местности, что мог отказаться выполнять свои обязательства перед правительством, не считаться с местными чиновниками и таким образом быть в состоянии защитить от бремени государства бедняков, которые стали его клиентами и зависимыми лицами. Он мог бы даже защитить их и от нередкого злоупотребления властью со стороны чиновников. В этом, несомненно, и лежат причины быстрого распространения этой практики. Но если он вмешивался в реальные права правительства, это была незаконная узурпация, а не признанное изменение статуса или обязанностей его клиентов. То, что такие следствия бывали, достаточно ясно следует из отношения государства к этой практике, которую оно объявило незаконной и запретило под страхом самого тяжкого наказания. Но оно было не в силах что-либо сделать, и даже смертная казнь не смогла ни на что повлиять. Более того, если бы государство имело достаточно сил, чтобы положить конец этой практике, у него хватило бы сил и для поддержания такой общей безопасности, чтобы в подобной практике не возникало необходимости.

Как видно по эпохе вторжений, последствия во многом сходны с более поздней феодальной системой, и в том смысле, о котором мы упомянули в начале главы, правильно говорить о них как о феодальных, хотя они все же отнюдь не относятся к исторической феодальной системе.

Во-первых, в них отсутствовала характерная черта последующего феодализма. Эти две практики оставались совершенно отличными друг от друга. Они еще не объединились в едином институте. Личные отношения или отношения патрона и клиента отнюдь не означали перехода земли, а владение земли по условиям прекария не подразумевало ни обязательств, ни службы.

Во-вторых, не было общей организации, выраженной или подразумеваемой, как это было в сложившейся феодальной системе, между различными местными силами, которые сформировались к тому моменту. Это были приватные, совершенно отдельные части, на которые распалось государство. Иными словами, между ними, взятыми в одиночку, не существовало достаточной связи, чтобы сохранить государство как государство в период политического хаоса, и они произвели тысячу мелких местных государств, полностью независимых и суверенных.

В-третьих, государство рассматривало эти институты не просто как неконституционные и ненадлежащие для самого себя, но и как незаконные и ненадлежащие для частных лиц. Местный властитель, как мы знаем, мог фактически узурпировать многие функции государства, как судебные, так и военные, и практически устранить государство со всей подвластной территории и занять его место, однако узурпация была строго запрещена законами. В более поздней феодальной системе подобный образ действий не просто признается правительством как законный, но даже в некоторых случаях предписывается как обязанность и становится, по крайней мере на практике, устройством самого государства, так что во многих случаях суверенитет феодального барона на его территории был единственным, который осуществлялся государством.

Франки, придя в Галлию, нашли, что там, как во всех провинциях империи, преобладают эти обычаи. Они отнеслись к ним так же, как ко многим другим римским институтам, которые обнаружили в Риме; они не мешали их использовать и сами переняли их. Именно в условиях, господствовавших в Франкском королевстве, и дозволенными законом способами, перенятыми франкскими королями, эти зачатки превратились в феодальную систему Европы.

Завоевание поистине стало серьезнейшим кризисом в истории феодализма. Если бы франкские короли были настроены уничтожить эти институты, им, разумеется, сделать это было бы гораздо проще, чем римским императорам, поскольку эти институты все еще находились в процессе формирования, и установить централизацию, если и не более полную в теории, то куда более полную по факту. Правительство, которое они застали, обладало многими чертами абсолютизма, несовместимыми с продолжающимся ростом этих институтов. Если бы франки уничтожили их и лишили всякой возможности к дальнейшему росту, их правительство избежало бы своего самого опасного будущего врага, перед которым оно в конце концов и было вынуждено сдаться. Однако более простой политический разум франков не мог воспринять эту опасность столь же ясно, как римский ум, и к тому же еще один факт сыграл более решающую роль, помешав любым изменениям. Сами франки обладали институтами и обычаями, настолько похожими на институты и обычаи римлян, что они самым естественным образом, который только можно себе представить, переняли их и сразу стали рассматривать их как совершенно законные, поскольку законными были соответствующие германские институты[85]. Германские обычаи и римские обычаи быстро соединились в общую практику, и внесенные германцами изменения добавили некоторые очень важные элементы в общий продукт, так что феодальная система представляет собой один из самых наглядных случаев объединения немецких и римских факторов для формирования новых институтов.

Самым ярким из этих германских институтов был comitatus, который мы кратко описали в главе о германских нашествиях. Старинная теория о том, что феодальная система появилась в результате поселения comitatus на завоеванной земле, теперь отвергнута, но ее место заняло четкое признание важнейшего вклада, который comitatus внес в окончательный результат. Этот институт тесно связан с римской клиентелой, о которой мы говорили выше. Это были чисто личные отношения взаимной защиты, службы и поддержки между главой и несколькими лицами, обычно молодыми мужчинами из племени, в которые добровольно вступали обе стороны. Однако у comitatus были определенные отличительные черты, отсутствовавшие в римском институте, но характерные для последующего феодализма. Германцы не рассматривали его всего лишь как сделку по обмену взаимными услугами, но считали его особой честью как для господина, так и для обычного человека. В него вступали с особыми ритуалами, приношением торжественных клятв, и скрепленные им узы личной верности считались самыми священными и неразрывными. Все эти идеи и обычаи перешли от comitatus в феодальную систему.

Таким образом, римские практики в патронате, которые франки обнаружили в Галлии, казались им естественными и правильными, и они сразу же восприняли их, интерпретировав в соответствии с собственными идеями. Кроме того, очевидно, что, когда франки обосновались на земле и у членов первоначального королевского comitatus в итоге возникли частные интересы и они приобрели земельные владения, что затрудняло для них выполнение обязанностей в рамках прежних отношений или действия в его целях, их место заняли люди, которые вступили в личные отношения с королем, соответствующие как по мотивам, так и по форме, скорее позднему римскому патронату, нежели германскому comitatus. Так что институт, сохранившийся в новом государстве, был скорее римским, чем германским, который должен был неизбежно исчезнуть в кардинально изменившихся условиях национальной жизни, но это был римский институт, существенно видоизмененный идеями и обычаями германцев.

[83] Если бы мы рискнули хоть сколько-нибудь поверить в кажущийся размеренным и естественным характер этого прогресса, следующим шагом, логически рассуждая, было бы образование некой международной федерации или, может, даже мирового государства. Нетрудно показать хотя бы несколько тенденций нынешнего времени, которые, по-видимому, ведут в направлении этого результата — причем англосаксонский народ не признает этой возможности, хотя, казалось бы, именно он наилучшим образом приспособлен для ее осуществления, — но делает это, конечно, не так сознательно, как некоторые другие народы.

[84] Это довольно простая истина, о которой подчас забывают, что одни и те же институты под влиянием разных условий будут развиваться совершенно по-разному. Негритянское рабовладение, перевезенное из Европы, чрезвычайно отличалось в рудниках Перу и на хлопковых плантациях Миссисипи от того, чем оно было в культурном обществе Флоренции в эпоху Возрождения. Чтобы полностью объяснить институт, недостаточно лишь серии его моментальных фотографий в процессе роста.

[85] Выдвигались разнообразные теории, чтобы объяснить эту, по-видимому, необычайную близорукость со стороны франкских королей, как Меровингов, так и Каролингов. Бодуэн в своем эссе предполагает, что ранние вассальные отношения не избавляли человека от обязательств обычного гражданина по отношению к государству, как, по крайней мере в отдельных случаях, происходило при империи. Это, безусловно, более разумное объяснение, нежели все предыдущие. Тот факт, что у германцев были сходные обычаи, которые они всегда считали не просто законными, но и весьма похвальными, особенно comitatus, на мой взгляд, достаточно объясняет, почему изменилось отношение государства к вассалитету.