— Помню, — кивнул Гидеон.
— Ты ушел в Чарльстон, и господь возвысил тебя, теперь ты вернулся — и ты чужой среди своих.
— Неправда, — сказал Гидеон.
— Отвернись от бога, и бог отвернется от тебя. — Помолчав, брат Питер задумчиво и печально прибавил: — Ты сделал это, Гидеон...
— Нет. Это не то. Тут больше. Я смотрел, брат Питер, смотрел и думал — уж как умею, по-своему. Я видел рабов в цепях, и не бог разбил цепи, а люди. Я видел, как дурные люди и равнодушные люди брали ружья и сражались за доброе дело, потому что добрые люди поставили на своем, и как из вражды и крови родилось добро.
— А спасенье души, Гидеон?
— Может, для меня спасенье в другом, в том, чтоб были школы, хорошие законы, хорошие дома вместо этих лачуг, где мы живем...
А ночью Рэчел горестно шептала ему:
— Гидеон?..
— Что, детка?
— Скажи, что любишь меня.
— Кого же еще мне любить?
— Почему же все другое, ты другой, говоришь по-другому, делаешь по-другому — что будет, что будет с нами, Гидеон?
— Ничего не будет, голубка.
— Скоро ты опять уйдешь, опять уйдешь, Гидеон...
— Нет.
— Губы говорят одно, сердце другое.
— Нет, нет, — успокаивал ее Гидеон.
А утром Кэп Холстин принес письмо от Кардозо, и в письме было написано: «Думали ли вы о том, о чем я вам говорил, Гидеон? Нельзя прозябать, когда вся земля сотрясается...»
Однажды под вечер они сидели, как в прежние дни, на земле возле закрома для кукурузы, прислонившись к нему спиной, пожевывая соломинки, лениво подбрасывая пыль ногами... Тут были Гидеон, брат Питер, Ганнибал Вашингтон, Алленби, Эндрью и Фердинанд, которые оба приняли фамилию Линкольн.
— Похоже на дождь.
— Похоже.
— Хорошо бы, промочило немножко землю.
— Не мешало бы.
— С запада тучи идут.
— Да какие черные!
Гидеон сказал: — Жаль, что вы не засеяли несколько акров хлопком.
— Ну его. Дай бог, никогда его больше не видеть.
— Довольно мы над ним потели!
— Слезами поливали!..