Теперь уже в обращении к войскам 1-го Белорусского, которое подготовил член Военного совета фронта генерал-лейтенант Константин Федорович Телегин, подчеркивалось: «Настоящий воин Красной Армии никогда не уподобится фашистским людоедам, никогда не уронит достоинства советского гражданина… Он не может забыть главного – священной и благородной цели войны, ради которой наш народ взялся за оружие, – разгромить немецко-фашистскую армию и покарать фашистских преступников. Мы не мстим немецкому народу… хотим помочь ему сбросить с себя это кровавое чудовище – фашизм».
Жуков жалел, что 1-му Белорусскому дали мало времени на подготовку. «Конечно, было бы лучше подождать пять-шесть суток и начать Берлинскую операцию одновременно тремя фронтами, но… учитывая сложившуюся военно-политическую обстановку, Ставка не могла откладывать операцию на более позднее время».
Войскам фронта предстояло прорывать сплошную эшелонированную зону мощных оборонительных рубежей, начиная с самого Одера и заканчивая сильно укрепленным Берлином. Подготовка шла тщательная. «Наша разведывательная авиация шесть раз производила съемку Берлина, всех подступов к нему и оборонительных полос… Инженерные части изготовили точный макет города с его пригородами, который был использован при изучении вопросов, связанных с организацией наступления, общего штурма Берлина и боев в центре города. С 5 по 7 апреля очень активно, творчески прошли совещания и командная игра на картах и макете Берлина… С 8 по 14 апреля в развитие фронтовой игры проводились более детальные игры и занятия в армиях, корпусах, дивизиях и частях всех родов войск… Решено было обрушить наш удар за два часа до рассвета».
Основными ударными силами выступали четыре общевойсковые армии – 47-я Перховича, 3-я ударная Кузнецова, 5-я ударная Берзарина, 8-я гвардейская Чуйкова – и две танковые – 1-я гвардейская Катукова и 2-я гвардейская Богданова. «На сравнительно узком участке 1-го Белорусского фронта за короткое время был сосредоточено 77 стрелковых дивизий, 3155 танков и самоходных орудий, 14 628 орудий и минометов и 1531 установка реактивной артиллерии… Вся эта масса боевой техники, людей и материальных средств была переправлена через Одер», – указывает Жуков.
Серов вспоминал: «С вечера позвонил маршал Жуков и говорит:
– Давай поедем вместе на командный пункт…
Я спросил, во сколько. Он говорит:
– Надо приехать к двум часам ночи…
В темноте Жуков, Телегин и я поехали и долго крутились по лесу, наконец, подъехали к палаткам, а дальше пошли на командный пункт 8-й гвардейской армии (Чуйкова), который расположился на возвышенности – метров 80–90 высотой.
Когда поднялись, Жукову командующий армией Чуйков доложил обстановку по карте с подсветом ночными фонариками. Тут же были и другие генералы 8-й армии (артиллеристы, танкисты, связисты). Затем сели и минут 25–30 разговаривали, попили чайку, а минуты так медленно тянулись…
За 5 минут до начала мы услышали гул самолетов: это дальняя авиация, которая была придана фронту, и ею командовал маршал авиации Голованов, шла на бомбежку переднего края противника. Причем большинство самолетов были транспортные – Си-47. В те дни наша авиация уже не боялась гитлеровских истребителей. К сожалению, и в этом большом деле не обошлось без неприятностей. Наши прожектористы, неизвестно почему, навели на один самолет два луча, и зенитчики открыли по нему огонь. Самолет загорелся и полетел на землю… Жуков страшно возмутился, приказал немедленно передать зенитчикам, чтобы прекратили огонь по своим».
Продолжает рассказ сам Жуков: «Ровно за три минуты до начала артподготовки все мы вышли из землянки и заняли свои места на наблюдательном пункте, который с особым старанием был подготовлен начальником инженерных войск 8-й армии…
И тотчас же от выстрелов многих тысяч орудий, минометов и наших легендарных «катюш» ярко озарилась вся местность, а вслед за этим раздался потрясающей силы грохот выстрелов и разрывов снарядов, мин и авиационных бомб. В воздухе нарастал несмолкаемый гул бомбардировщиков…
В воздух взвились тысячи разноцветных ракет. По этому сигналу вспыхнули 140 прожекторов, расположенных через каждые 200 метров. Более 100 миллиардов свечей освещали поле боя, ослепляя противника и выхватывая из темноты объекты атаки для наших танков и пехоты. Это была картина огромной впечатляющей силы, и, пожалуй, за всю жизнь я не помню равного ощущения… Наша авиация шла над полем боя волнами… В течение первых суток сражения было проведено свыше 6550 самолето-вылетов… Фактически было произведено миллион двести тридцать шесть тысяч выстрелов, 2450 вагонов снарядов, то есть почти 98 тысяч тонн металла обрушилось на голову врага».
Если войска Жукова пошли на Берлин под яркий свет прожекторов, то Конев выбрал прямо противоположный метод, предусматривавший скрытность продвижения войск. «Мы запланировали более длительную, чем у соседа, артиллерийскую подготовку, рассчитанную на обеспечение форсирования реки Нейсе с прорывом главной полосы обороны противника на противоположном западном берегу. Чтобы форсирование проходило более скрытно, нам совсем невыгодно было освещать полосу прорыва. Напротив, куда выгоднее было удлинить ночь. Всего артиллерийская подготовка должна была длиться два часа тридцать пять минут, из них час сорок давалось на обеспечение форсирования и еще сорок пять минут – на подготовку атаки на западном берегу Нейсе…
К концу первого периода артиллерийской подготовки были поставлены дымы… Мастерски это сделали летчики-штурмовики… Весь лес заволокло тройным дымом – от разрывов, от дымовой завесы и от пожаров. Это скрывало наше продвижение вперед, но и создавало трудности».
Передовые батальоны 1-го Украинского начали форсировать Нейсе в 6.55 после 40-минутного артиллерийского удара и в кромешном дыму. Переправа первого эшелона главных сил была закончена в течение часа. Были захвачены плацдармы на западном берегу Нейсе, и немедленно началась наводка мостов и паромных переправ, обеспечивших переброску через реку танков 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко и 4-й гвардейской танковой армии Лелюшенко. Другими крупнейшими боевыми единицами фронта были 3-я гвардейская армия Гордова, 5-я гвардейская Жадова, 13-я армия Пухова, 28-я – Лучинского и 52-я – Коротеева.
Конев не скрывал удовлетворения: «Прорыв фронта, как на главном направлении, так и на дрезденском, прошел успешно. В результате ожесточенных боев, форсировав Нейсе, части 3-й, 5-й гвардейских и 13-й армий прорвали оборону противника на фронте в 29 километров и продвинулись вперед на глубину до 13 километров… Первая полоса немецкого оборонительного рубежа тянулась вдоль реки Нейсе. Она была прорвана утром и днем 16 апреля… К исходу дня наши корпуса первого эшелона ударной группировки уже вели бои на второй оборонительной полосе врага, находившейся примерно на полпути между реками Нейсе и Шпрее».
Удар советских войск был сокрушающим. Однако Гитлер не считал ситуацию безнадежной.
В его воззвании, которое зачитали в войсках 16 апреля, говорилось: «Мы предвидели этот удар и противопоставили ему сильный фронт. Противника встречает колоссальная сила артиллерии. Наши потери в пехоте пополняются бесчисленным количеством новых соединений, сводных формирований и частями фольксштурма, которые укрепляют фронт. Берлин останется немецким, а Вена снова будет в руках немцев». Фюрер призвал мужчин к защите своих жен и детей, предупреждал против предателей, предсказывал провал наступления противника на Западе. В конце воззвания Гитлер выражал уверенность в том, что большевистский натиск будет потоплен в море крови и это приведет к перелому в войне.
«Огромное несоответствие в силах не могло быть устранено последним воззванием Гитлера к “восточным бойцам”, – замечал Типпельскирх. – В этом воззвании он до смешного преувеличивал свои силы».
Германскими операциями на Восточном фронте руководило Верховное командование сухопутных войск вермахта (ОКХ), расположенное в Вюнсдорфе под Цоссеном. Главнокомандующим сухопутными силами был сам Гитлер, начальником Генштаба – с конца марта генерал пехоты Ганс Кребс. Западным фронтом занималось Верховное командование вермахта (ОКВ).
В Вюнсдорфе были всецело поглощены отражением удара со стороны 1-го Белорусского фронта. Рассчитывали остановить войска Жукова на Зееловских высотах, куда командующий группой армий «Висла» генерал-полковник Готхард Хейнрици бросил свой единственный резерв – 3-й танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Феликса Штайнера. Его основной боеспособной единицей и ударной силой выступала 11-я дивизия СС «Нордланд», сформированная почти исключительно из датских, норвежских, шведских, финских и эстонских добровольцев.
В качестве нового секретного оружия немцы в тот день использовали начиненные взрывчаткой самолеты. Их пилотировали летчики-камикадзе, чьей задачей было обрушить самолеты на понтонные переправы, которые войска Жукова наводили через Одер. Это были летчики эскадрильи «Леонидас», которая базировалась в Ютеборге, а их операции называли Selbstopfereinsatz – «миссией самопожертвования». В тот день погибли, тараня мосты, тридцать пять немецких пилотов. Командир эскадрильи генерал-майор Роберт Фукс с гордостью сообщил их имена фюреру, заявив, что это подарок к предстоявшему дню рождения Гитлера. Неизвестно, понравился ли столь зловещий подарок, но десятки летчиков-смертников не смогли задержать лавину советских войск, хлынувшую за Одер. «Миссии самопожертвования» быстро прекратились, и не потому, что были неэффективны. А по причине того, что передовые части нашей 4-й гвардейской танковой армии подошли к аэродрому, где базировалась эскадрилья «Леонидас», и летчикам пришлось спешно ретироваться.
Отражая натиск Жукова, в ОКХ явно поначалу упустили из виду стремительный прорыв танковых армий фронта Конева в сторону Шпрее. Спохватившись, Генштаб сухопутных сил стал бросать им навстречу все расположенные в том районе доступные части. Для Конева, как писал он сам, это было скорее выгодно: «Получая донесения о появлении новых вражеских пехотных и танковых частей, я все яснее видел, что немцы делают ставку именно на них. Но, вводя в бой по частям одну дивизию за другой, они постепенно исчерпывают свои резервы в боях с войсками нашего первого эшелона. Громя резервы неприятеля уже на первых двух рубежах, мы получали возможность двинуть вперед свои вторые эшелоны, когда оперативные резервы противника будут перемолоты и разбиты. Так оно и вышло. Пытаясь во что бы то ни стало удержать нас на второй полосе обороны, немцы потом уже не располагали достаточными силами для третьей полосы обороны, на Шпрее».
Уже к вечеру надежды на благополучный исход дела стали таять и в бункере Гитлера. Начальник личной охраны Ганс Раттенхубер (обергруппенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции) подтверждал: «Стремительный прорыв русскими наших укреплений на Одере явился полной неожиданностью для германского Верховного командования, так как эти укрепления считались неприступными. Ставку Гитлера охватили смятение и растерянность».
И именно тогда из Берлина началось массовое бегство высокопоставленных военных и госчиновников. Генерал артиллерии Гельмут Вейдлинг, которому предстояло стать последним командующим обороной Берлина, расскажет (тоже в НКВД): «Дорога в Мюнхен получила название “имперской дороги беженцев”.
Из ОКВ и ОКХ образовали два оперативных штаба: первый штаб “Норд” во главе с фельдмаршалом Кейтелем и второй штаб “Зюд” – c фельдмаршалом Кессельрингом. К последнему был прикомандирован в качестве начальника штаба генерал-полковник Йодль. Насколько быстро и непродуманно произошла реорганизация, можно судить по тому, что оба штаба забрали с собой из Берлина все радиостанции».
Управление войсками уплывало из рук фюрера.
Гарри Трумэн 16 апреля впервые появился на Капитолийском холме в новом качестве – президента Соединенных Штатов. Ему предстояло выступление на совместном заседании палат конгресса. Трумэн в отличие от Рузвельта и Черчилля не был сильным оратором. Он и не любил выступать, и долго вымучивал тексты своих выступлений. Вот и сейчас он испытывал сильное волнение.