Я должен обязательно включить это глубокое наблюдение в роман, который никогда не напишу…
Сцена 2. Дом обращен к востоку. Его тень на заднем дворе стала короче, но в траве по-прежнему сияют алмазные капли росы. Лоури в спортивных шортах и с пятикилограммовой упаковкой топливных брикетов в руке выходит на крытую веранду и оглядывает свои владения. Недалеко от веранды растет высокий красный клен с латинским названием Acer platanoides Schwedleri. Дверь справа от Лоури ведет в гараж, где стоит его «понтиак бонвилль». Между кленом и верандой — садовая печь: Лоури сложил ее прошлым летом своими собственными руками. Она точно такая же, как та, что построена на заднем дворе соседнего дома. Сосед, Голодный Джек (авторство прозвища принадлежит Лоури), тоже сложил ее своими собственными руками.
Еще слишком рано, чтобы разводить священный огонь, но Лоури по крайней мере может положить в печь четыре жертвенных брикета. Несколько лет назад, в сентябре, после жаркого лета, Лоури, повинуясь странному мазохистскому импульсу, поручил своему классу написать сочинение на тему «Как папа проводит воскресенье». Его мазохизм был удовлетворен: как оказалось, девяносто процентов папаш по воскресеньям поклоняются тем же богам, что и он, и проводят те же сакральные огненные ритуалы.
Сегодня нет нужды стричь лужайку, Лоури только вчера ее подровнял. Другое дело, что трава у подножия клена и вдоль фундамента веранды исхитрилась избежать ножей и теперь топорщится во все стороны. Лоури деловито выводит газонокосилку из гаража и приступает к работе.
В соседнем дворе Голодный Джек тоже заводит свою красную самоходную газонокосилку, и непривычная для воскресенья тишина вмиг улетучивается. Джек седлает игрушечное сидение косилки так, будто это бульдозер. Один из его семи сыновей выскакивает из дома, жмурясь й протирая глаза, и бежит за газонокосилкой.
— Папа! Можно мне покататься? Ну папа, ну можно?
— Нет! — рычит Джек, перекрывая рев косилки. — А ну марш домой, доедай свои хлопья!
Проезжая мимо, Джек приветственно машет Лоури. Поднимая глаза от подножия клена, Лоури смотрит на соседа и машет в ответ. Семеро сыновей…
.. Психохирурги Квадрипартитов расположили Блокировку Творчества между моим личным бессознательным и эндопсихической сферой. После этой операции электрохирургическое иссечение семенников, выполненное техномедиками, казалось же не мерой наказания, а обычным рабочим моментом. Прохронизмы, вызванные ретро-рассеиванием и последующей сборкой клеток, создают колебания временного потока настолько незначительные, что им можно бы и вовсе не придавать значения. Представьте себе, например, как мало ретро-рассеиваний и сборок нужно для того, чтобы заточить в тюрьме прошлого всего лишь одного политзаключенного. Тем не менее, отдельно взятый прохронизм, вклинившийся в схему развития определенных видов, может вызвать турбулентность достаточную для того, чтобы перенаправить общее эволюционное течение в другое русло. Очевидно, что ни одна диктатура с ее коллективным разумом, отправляя в заточение врага в далекое прошлое, не будет рисковать и не позволит ему оплодотворить женщину, которая стоит гораздо ниже его на ступенях эволюционной лестницы. Тем более, это чревато тем, что в своем времени он, сам того не подозревая, может вступить в связь с собственной очень дальней родственницей.
Ни за что на свете не хотел бы иметь семерых сыновей. Не надо даже и одного…
— Вик, — доносится из кухни голос Норы. — Твоя воскресная газета.
Лоури завершает стрижку газона у подножия Acer pla-tanoides Schwedleri, оставляет на потом обработку травы возле фундамента веранды и возвращается на кухню. Наливает себе вторую за утро чашку кофе и проходит в гостиную, где на низком столике рядом с его креслом уже лежит свежий номер «Сандей Джорнал». Сцена 3. «Джор-нал» обернут пестрыми страницами комикса, Лоури быстро избавляется от них, опускается в кресло и приступает к поглощению пиши для ума, упаковку которой мальчишка-газетчик швырнул ему на крыльцо — как и на крыльцо Джека, Тома, Дика, Гарри и всех остальных обитателей улицы.
Проглотив очередную порцию новостей о коррупции, продажных чиновниках, изнасилованиях, убийствах, погромах и погоде, он переходит к книжным обзорам. «Джорнал» отводит им целую страницу. Новый роман Набокова, еще одна трилогия Барта. В рамочке в центре страницы — короткая юмореска о Марке Твене. С тех пор, как в «Джорнал» появился литературный отдел, вышло уже около тысячи таких анекдотов в рамочке, и почти половина из них — про одного и того же писателя. Большинство этих баек Лоури прочитывает, но сейчас после первой же фразы с отвращением перелистывает страницу.
.. «Твенофилия» — этот термин придумал ваш покорный слуга — чрезвычайно распространена среди современных обезьян. По иронии, Сэмюэлем Клеменсом больше всего восхищаются те, кто никогда его не читал. Да и те, кто читал, восторгаются не собственно книгами, а тем пафосом, который развел вокруг него еще один американский литератор более поздней генерации. Ненадолго оторвавшись от кампании по борьбе с собственной импотенцией, которую проводил посредством своих сочинений, он объявил «Приключения Гекльберри Финна» лучшей книгой Америки[23]. Разумеется, Режим Сарна зарезервировал для Твена/Кле-менса определенную нишу в стене литературной славы, но эта ниша располагается гораздо ниже, чем ниша Набокова и еще одного-двух великих авторов двадцатого столетия, чахнувших в лохматой троглодитской тени. Да и вообще, будущей памятью о себе Клеменс обязан скорее ностальгии, чем истинной литературной значимости.
Я и сам живу в этой мрачной тени и часто задумываюсь, что Трибунал Квадрипартитов мог бы назначить мне куда более суровое наказание. Вместо того чтобы помещать Блокировку Творчества между личным бессознательным и эн-допсихической сферой, они могли бы сохранить тот огонь, что пылал во мне там, в моем времени. И я бы писал здесь с той же одержимостью, что и там — исключительно для того, чтобы видеть, как золото, выплавленное и выкованное мною с такой отчаянной страстью, тускнеет на задворках этого сияющего отполированного надгробья…
К вою соседского бульдозера добавляется подвывание десятка других газонокосилок. Фон им создают вопли детей, празднующих воскресное утро велосипедными гонками по кварталу. Лоури тихо чертыхается, кладет газету на столик. В дверях кухни появляется Нора и выглядывает из водопада темных волос.
— Мама с папой вот-вот приедут, Вик. Наверное, тебе пора одеться?
Лоури идет наверх, принимает душ, бреется, поправляет профессорские усики. Надевает чистые летние слаксы и свежую сорочку с коротким рукавом. Когда родители Норы в своем «империале» сворачивают к дому, он как раз завязывает шнурки и слушает, как она приветствует их с крыльца. Но Лоури не спешит спускаться вниз. Он пересекает холл второго этажа, входит в свой кабинет и садится за стол. Сцена 4.
На столе нет ничего, кроме телефонного аппарата и пепельницы. Под столом, в нескольких сантиметрах от ноги Лоури, стоит запыленная картонная коробка. В ней — с десяток записных книжек, исписанных аккуратным почерком с наклоном влево, пара блокнотов с тем же почерком, стопка машинописных страниц с заголовком «3984», два машинописных же черновика с тем же названием — один текст без правки, но совсем сырой, другой весь исчерканный, с заметками на полях и исправлениями над строчками; слов в примечаниях и исправлениях гораздо больше, чем в самом напечатанном тексте. Чистового экземпляра нет.
Рядом с письменным столом на металлической подставке стоит переносная «Смит-Корона». Прозрачная крышка печатной машинки треснута в трех местах. Ее окутывает аура забвения — плотная, хоть ножом режь.
Лоури смотрит на машинку невидящим взглядом. Вся стена — от пола до потолка — заполнена книжными полками. Лоури закуривает и выпускает дым на Эмму, Тома Джонса, Моль Фландерс, на Бекки Шарп, Джейн Эйр и лорда Джима…
— Вик, — зовет Нора, стоя внизу у лестницы, — они уже здесь.
Больше тянуть нельзя, не отвертишься. Деревянной походкой он спускается по лестнице в гостиную. Сцена 5. Внушительный торс тестя облачен в серый клетчатый двубортный пиджак. Тощая, как палка, теща нарядилась в костюм пастельно-голубого цвета. Удушливый аромат папашиного одеколона заполняет всю гостиную, мамочкины духи вплетаются в эту мощную симфонию едва слышной туманной мелодией. Как всегда, Мамочка приветствует Лоури с безмерным радушием — целует в щеку, всячески демонстрируя, что она ему — как родная. Папаша держится на некотором отдалении. Нора предлагает присесть, и все рассаживаются — Папаша и Мамочка на диван, дочь между ними, Лоури в свое кресло. Папаша долго и детально повествует о недавно перенесенной операции на простате, далее тема меняется на не столь животрепещущую, а именно, на мамочкину боль в боку — по словам доктора Келпа, это исключительно от нервов. Разговор неминуемо переходит на Тома, старшего брата Норы. У Папаши чисто случайно оказываются с собой снятые недавно Полароидом фотографии Тома, его жены Барбары и трех очаровательных детишек. Нора и Лоури изучают цветные фото. Нора, хорошенько разглядев, передает снимок Лоури, тот смотрит, складывает стопкой у себя на колене и возвращает тестю.
Самое время Папаше вспомнить о том, какую замечательную карьеру Том делает в строительной компании. Папаша и сам каменщик на пенсии, и в свое время тоже сделал замечательную карьеру, свидетельство чему — двухэтажный загородный дом и «империал» 1974 года. Лоури корчится в своем кресле. Нора нервно закуривает. Папаша взглядывает на нее. Мамочка говорит:
— Если бы все были строителями, то мы бы водили автомобили из кирпича!
Это ее любимая шутка специально для таких случаев.
Нора встает и включает телевизор. Только что начались двенадцатичасовые новости. В Чили разбился самолет. Погибшими объявлены сто два человека, однако это число не окончательное и, без сомнения, может вырасти в любую минуту. Лоури извиняется: ему надо заняться углями, — встает и выходит из комнаты. Он слышит, как за его спиной мамаша тихо говорит:
— Бедный мальчик. Каждый раз, когда разбивается самолет, он вспоминает о той трагедии…
Она имеет в виду авиакатастрофу двадцатилетней давности. Среди ста сорока жертв значились имена мнимых родителей Лоури.
Сцена 6. В чулане на кухне висит фартук Лоури. После прошлого огненного ритуала он побывал в стирке. Пятна жира и следы сажи остались, а вот яркие надписи: «ШЕФ-ПОВАР И ГЛАВНАЯ СУДОМОЙКА, ДАВАЙ, ПОКА ГОРЯЧО!» и «СОСЕДУШКА! ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО!» — полиняли почти до полного исчезновения. С мазохистким удовольствием Лоури повязывает фартук. К нему прилагается комичный поварской колпак. Его Лоури тоже надевает, нахлобучивая все ниже и ниже, пока жесткий ободок не впивается в высокий лоб.
[23] Автор безусловно имеет в виду Эрнеста Хемингуэя, провозгласившего: «Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, и книга эта «Приключения Гекльберри Финна».