— Я так и понял, особенно, когда он положил руку тебе на колено.
— Прости.
— Господи! Если уж ты хотела с кем-то переспать, зачем было выбирать такого идиота?
— Прости, — повторила она.
По узкой дороге она выехала к озеру и остановилась там же, где в прошлый раз. Луны не было, и всеведущие глаза Дианы уже не смотрели на нас. Только звезды сияли в небе, и огоньки рыбацких лодок танцевали над водой.
— Для меня всегда существовал только ты, — тихо сказала Робинетт.
Я коснулся ее руки.
— Это несправедливо, — проговорила она. — Ведь наше родство не ближе, чем у троюродных кузенов. Мы совсем дальние родственники.
На этот раз я решился поцеловать ее щеку. В один миг она очутилась в моих объятиях. Звезды, которые я ненавидел, с удовлетворением наблюдали, как мы вытаскиваем плед из багажника и по извилистой тропинке спускаемся на пляж.
Шли дни. Мы по-прежнему играли в теннис, бадминтон и гольф, плавали в бассейне отца Робинетт. По-прежнему по вечерам гуляли, сидели в барах или кафе. А ночью, когда на дом опускались тишина и темнота, она приходила ко мне, или я — к ней.
Утром по воскресеньям мы отправлялись в церковь с моим внуком и его женой. Они были методисты. И я был методистом прежде, чем улетел к звездам. Церковь была совершенно новая, но хор пел песнопения древние, как мир. Я сидел рядом с Робинетт на скамье Филдзов. Моему внуку нравилось демонстрировать меня окружающим. Конечно, он меня недолюбливал, но, с другой стороны, я повышал его престиж. Мой первый грех стал семейной его тайной. Про второй грех он еще не знал.
— Каждый раз, читая эти строки, — шептала Робинет мне в ухо, — я понимаю, что должна быть здесь, в твоей постели. Это правильно.
У меня тоже были любимые строки из Теннисона. Они все время крутились у меня в голове —
Днем мы носили маски, но иногда они спадали, открывая истинные лица. Друзья Робинетт начали странно на нас поглядывать. Когда мы входили в бар, голоса вокруг мгновенно стихали. Если мы садились у стойки, бармены глазели на меня и Робинетт с откровенным любопытством. Она снова и снова повторяла, что мы — не больше, чем дальние кузены, седьмая вода на киселе. И она была права, конечно. Но она не могла постичь истинной сути пресловутого среднего класса, потому что сама к нему принадлежала.
Мой внук был далеко не дурак, но он узнал обо всем последним. А может, и не узнал бы, если б не просветила супруга.
Однажды ночью он прокрался ко мне в спальню. Я слышал его тихие шаги. Но мы с Робинетт тоже не лыком шиты, и в ярком свете своего фонарика он увидел меня одного, крепко спящего в постели. Робинетт пришла ко мне позже, когда он захрапел в своей комнате.
За завтраком мы сидели с невинным видом, храня свои маски. Но семя уже упало в благодатную почву и даже без подкормки обещало вырасти в чудовищное дерево.
Робинетт вошла, когда я укладывал вещи.
— Джерри, пожалуйста, не уезжай.
— «Ты не была б мне так мила, не будь мне честь милее»[21]… Помнишь эти строки?
— Но ты же не уходишь на войну!
— Нет. Всего лишь бегу с поля боя.
— Я тебя не отпущу.
— Все знают о нас, Робин.
— Ну и что? Мы не первые дальние родственники, которые влюбились друг в друга.
— Но они относятся к этому по-другому, сама понимаешь.
— Если ты уйдешь, я уйду с тобой.
Я сел на кровать.
— Послушай, — заговорила Робинетт, — через месяц я уже буду работать в юридической фирме, мы переедем в город, а там никто не знает, что мы родственники.
— Узнают.
[21] Строки из стихотворения Ричарда Лавлейса «Лукасте, уходя на войну».