Дом, забытый временем: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Лягу я спать, глаза затворю, — проговорила она про себя, — Гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»

Дом был с историей. В 1882 году Теодор Дикенсон приехал в городок Свит Кловер, дабы основать «Зерновой комбинат Дикенсона», и влюбился в этот дом с первого взгляда. (Так происходило в той временной плоскости, о которой мы говорим сейчас, в другой же плоскости этот дом он выстроил сам). Большой особняк из красного кирпича в викторианском стиле стоял в полукилометре от городка, неподалеку от пыльной дороги, которую когда-то назовут улицей Лип. На первом этаже располагались большая библиотека, просторная гостиная, огромная столовая, впечатляющих размеров кухня и компактная кладовка, на втором — шесть больших спален. Подвал тоже был большой и совершенно сухой. Вокруг особняка раскинулись обширные нетронутые угодья, которые в руках опытного садовода обещали превратиться в прекрасный ухоженный сад.

Примериваясь к покупке дома, Теодор провел опрос местных жителей. Всплыло несколько неоднозначных фактов. Все местные прекрасно знали дом, но никто не мог вспомнить, кем и когда он построен. В доме давным-давно никто не жил, что для большинства обитателей городка однозначно указывало на присутствие приведений. Поскольку владельцы не объявлялись, управа конфисковала дом и теперь стремилась продать его как можно скорей почти за бесценок, лишь бы покупатель заплатил наличными. Этот факт перевесил всю неоднозначность предыдущих, и Теодор, недавно получивший скромное дядюшкино наследство, немедленно воспользовался щедрым предложением: купил дом вместе с обширным участком и спустя совсем короткое время въехал в новое жилище вместе с женой Анной.

Супруги немедленно взялись за работу. Наняли маляров, каменщиков и плотников, дабы отреставрировать особняк внутри и снаружи. В 1882 году викторианский стиль мебели уже утратил популярность, однако в маленьких городках наподобие Свит Кловера все еще считался модным. Исходя из этого, Теодор и Анна обставили дом викторианской мебелью, самой лучшей, какую только смогли купить, перемежая ее, впрочем, современными произведениями искусства. Чисто из сентиментальных чувств они оставили несколько древних предметов интерьера, сохранившихся в доме, и бережно их отреставрировали. Теодор к тому же выписал из-за границы клавесин, надеясь, что супруга будет музицировать. Однако Анна совершенно не вдохновилась, и инструмент оказался предоставлен самому себе — стоял в дальнем углу гостиной, собирая пыль и рискуя постепенно прийти в негодность.

А вот «Зерновой комбинат Дикенсона», напротив, расцветал на глазах. Несмотря на экономический кризис, под чутким руководством Теодора заводик, первоначально размещавшийся в нескольких шатких сараях, превратился в крупное предприятие, которое принесло городку невиданное благосостояние. В 1888 году, как будто в награду за тру-ды, Анна подарила супругу сына, которого назвали Нельсон. Теодор начал готовить наследника к руководству комбинатом буквально с того момента, как ребенок встал на ноги. Процесс обучения продолжался в отрочестве и юности, а комбинат тем временем пережил еще три кризиса и стал одной из самых стабильных компаний штата.

Нельсон оказался столь же умным и проницательным бизнесменом, как и отец. В 1917 году он женился на Норе Джеймс, скромной девушке двумя годами старше его, но, как выражался Теодор, «с хорошей аристократической закваской». В городке судачили, что Нельсон женился якобы затем, чтобы не подпасть под мобилизацию. Однако это были всего лишь слухи. Если б Теодор захотел, он бы избавил от воинской повинности всех молодых людей Свит Кловера, не говоря уже о собственном сыне. Так или иначе, на войну Нельсон не пошел, и в 1919-ом, когда отец внезапно скончался от удара, стал главой и комбината, и Дома Дикенсонов (так теперь жители городка называли особняк из красного кирпича). Спустя несколько месяцев умерла и мать Нельсона. С ее уходом привычный уклад жизни, сложившийся в доме за тридцать семь лет, прекратил свое существование.

Хотя… не совсем. Нельсон унаследовал сентиментальность, свойственную как матери, так и отцу, и не собирался полностью разрушать несколько архаичную атмосферу своего жилища. С другой стороны, он хотел, чтобы в доме появились и свидетельства его собственного существования. Теодор и Анна противились любым переменам, когда речь шла о мебели, и Дом Дикенсонов по большей части был обставлен все теми же викторианскими предметами интерьера, которые супруги купили в самом начале. Все эти предметы, сработанные на совесть, содержались в прекрасном состоянии и выглядели точно так же, как в день покупки.

Нельсон любил их все в целом и каждый в отдельности, но, к счастью — или к несчастью, — любовь эта имела пределы. Каждый день фабрики выпускали новую мебель, и, конечно, они с Норой имели полное право покупать что-то современное, не отставая от своих не столь состоятельных соседей. Тем более что привносить новое и, вместе с тем, сохранять старое — достойный подход к убранству дома, указывающий на хороший вкус и известную долю смелости. Так что Нельсон и Нора начали заменять некоторые — далеко не все — викторианские предметы интерьера мебелью, произведенной после Первой мировой войны, стараясь гармонично сочетать старое и новое. Завершив проект, оба были приятно изумлены. Никакой разнородности, одно сплошное очарование — очарование двух миров, спаянных воедино с изяществом и подлинным вкусом.

В 1920 году Нора родила мальчика, и его назвали Байрон — в честь ее любимого поэта. Он тоже был единственный сын, но на том его сходство с отцом заканчивалось, и начиналось сходство с обладателем основоположника байронизма. Он даже выглядел, как Джордж Гордон Байрон; ну и, разумеется, вел себя так же буйно. По сути, единственное, что отличало его от поэта — упорное нежелание писать стихи. Это отличие воодушевляло Нельсона; в любом случае, несмотря на Великую Депрессию, он видел, что его сын досконально изучил анатомию комбината. Вторая мировая война, конечно, вмешалась в планы отца, но не разрушила их окончательно. Понятно, что Байрон стал героем войны; к тому же он вступил в короткий «военный» брак, подаривший ему ребенка — девочку. После того, как жена оставила младенца в корзине у дверей управления демобилизации, а потом сбежала с любовником, заботы о ребенке полностью легли на плечи отца. Нисколько не колеблясь, Байрон принес дочку в Дом Дикенсонов, к своим родителям, которым ничего не оставалось, как любить ее и лелеять. После этого Байрон окончательно успокоился, отправился работать на комбинат, а страстность своей натуры тешил лишь бешеной ездой на спортивных автомобилях, которые как раз начали входить в моду.

Девочку назвали Элизабет. С самого детства она была чувствительна, застенчива и одиночество предпочитала любой компании, кроме компании отца. К отцу она относилась с огромным почтением. И это неудивительно, учитывая атмосферу, в которой она выросла — антикварная мебель, литографии Карриера и Айвза, дедушкины часы… Естественно, старое она предпочитала новому и, естественно, пожелала играть на клавесине, который пылился в дальнем углу гостиной. Играя Баха, она чувствовала себя, как рыба в воде, она любила Куперена[1] и Скарлатти. Но не музыка была ее главной страстью. Едва научившись говорить, она начала читать, а в девять лет написала первое стихотворение. В двенадцать в ее жизни появились три женщины, которым суждено было остаться с ней навсегда, а одна из них стала для нее примером во всем. Вот эти трое: Элизабет Барретт Браунинг, Кристина Джорджина Россетти и Эмили Дикинсон[2]. Нежно подшучивая, Байрон называл дочку «Элизабет Джорджина Дикинсон».

Байрон старательно трудился на комбинате, однако было очевидно, что деловой хватки отца и деда он не унаследовал.

Но ему все-таки пришлось взять на себя руководство компанией — летом шестидесятого года Нельсон и Нора погибли: их яхта попала в бурю на озере Эри. Байрон и шестнадцатилетняя Элизабет торжественно отсидели поминальную службу в церкви, торжественно выслушали соболезнования на кладбище под тентом, установленным над двумя гробами, затем сели в машину и торжественно поехали в огромный пустой дом.

Горевали они недолго. Комбинат был теперь целиком на Байроне, и эта внезапно свалившаяся ответственность напрочь лишила его душевной и физической энергии. Что же касается Элизабет… Она, конечно, любила деда и бабушку, но основная доля ее любви всегда предназначалась отцу, так что ее скорбь ограничилась написанием оды в память о погибших. Закончив ее, она взялась за другие стихи более насущной тематики, а потом лето закончилось, и она отправилась в пансион благородных девиц.

Она никогда не любила школу, а пансион и вовсе терпеть не могла. Учеба лишала ее привычного уединения. В Доме Дикенсонов ее комната была святая святых, и все ее существо противилось тому, чтобы делить жилище с двумя однокурсницами. Тем не менее, она честно старалась это преодолеть и писала стихи по ночам, прячась с карманным фонариком под одеялом. По большей части она сочиняла короткие лирические строфы, представляя себе, что пишет в манере Эмили Дикинсон. «Летним днем я нашла свое счастье, — написала она однажды ночью, — отплясывая с собственною тенью».

Летом шестьдесят второго она познакомилась с Мэтью Пирсоном, инженером, которого ее отец нанял на должность главного экспедитора. Достаточно молодой для своей профессии, Мэтью все же был десятью годами старше Элизабет. Он считался завидным женихом, но те, кто знал Элизабет, вряд ли могли предположить, что она в него влюбится. Однако это произошло — она влюбилась. Это была ее первая и последняя любовь, и память о вечере их встречи она увековечила в таких строках: На холмы пустынной жизни я взбиралась одиноко. Озаренный светом солнца, он явился предо мною. Небо осени сияло в его ярко-синем взоре, зимний лес делился тенью с облаком его волос.

Дела на комбинате шли неважно. Байрон смирил свой буйный нрав, держал себя в руках и волю безумству давал лишь, гоняя на спортивных автомобилях по холмам за городом. Его новый «феррари» идеально для этого подходил. Но умение держать себя в руках не всегда равнозначно умению держать компанию на плаву: к сожалению, с момента смерти отца Байрон нисколько не продвинулся в изучении бизнес-стратегий и планов продвижения. Комбинат пал жертвой научно-технического прогресса. До появления Мэтью Пирсона, которого Байрон нанял по совету юрисконсульта компании Кертиса Хэннока, все рабочие процессы на комбинате происходили точно так же, как во времена Нельсона Дикенсона. Естественно, компания не могла конкурировать со своими продвинутыми собратьями. Реорганизацию необходимо было начать еще лет десять назад, вводя инновации постепенно, шаг за шагом. Но этого не произошло, и вовсе не потому, что Нельсон так сильно цеплялся за традиционные методы производства. Просто Байрон не проявил вовремя инициативу и не выступил с новыми идеями, когда компания в них так нуждалась. Теперь же спасти комбинат могли только радикальные перемены, причем проводить их следовало срочно, а денег на это не хватало. Мэтью Пирсон знал, как выбраться из кризиса, но Байрон, не вняв совету Кертиса Хэннока, отказался брать займы на покупку и установку нового оборудования. Пытаясь выкарабкаться, компания хваталась за мелкие контракты, от которых отказывались конкуренты, рассчитывающие на крупную рыбу. Дела шли все хуже, работники сокращались, а Байрон все чаще устраивал бешеные гонки на феррари.

Любовь Элизабет вначале была безответной: девушка жила романтическими мечтами и воображением, Мэтью же об этом даже не подозревал. Но внезапно все изменилось, и между ними вспыхнуло сильнейшее чувство. Однажды вечером Байрон пригласил Мэтью в Дом Дикенсона, чтобы поговорить о нововведениях на комбинате. По чистой случайности Мэтью подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в тот момент, когда Элизабет, одетая в белое девчоночье платье, спускалась вниз. При всей поэтичности своей натуры, она не знала, что такое бывает — при правильном освещении и определенном внутреннем состоянии, в некий волшебный момент высокая, стройная девушка, не красавица, но с четкими, нежными чертами лица и грациозной осанкой в глазах смотрящего превращается в сказочную принцессу. Так оно и случилось. Холодным дождливым вечером Мэтью впервые вошел в Дом Дикенсонов, и дом принял его в свои объятия, окружил теплом, очаровал старинными интерьерами — правда, с некоторыми вкраплениями привнесенной Байроном современной техники. Во всем этом Мэтью увидел невероятную прелесть, возможно, открытую только ему одному. Но это первоначальное ощущение от встречи с Элизабет осталось с ним до последнего дня жизни.

Мэтью стал частым гостем в доме. Свои визиты он не стремился оправдывать необходимостью обсудить плачевное состояние комбината. А после того, как в конце шестьдесят третьего он признался Элизабет в своих чувствах, никакие оправдания уже не требовались. Впрочем, Мэтту они и вовсе были не нужны, а вот Элизабет, предпочитавшая приватность даже в самых обыденных вещах, хранила свою любовь в глубокой тайне, так же, как стихи, которые писала в своей комнате в пансионе. Весной шестьдесят четвертого она закончила учебу, и они с Мэтью объявили о помолвке. Объявление об этом появилось в местной газете ровно в тот же день, когда Байрон Дикенсон на полной скорости влетел в опору моста. Рулевая колонка разбитого феррари раздавила ему грудь и аккуратно срезала макушку.

Хуже всего было с цветами.

Элизабет любила дикие цветы, а вот культивированные терпеть не могла. Больше всего она ненавидела хризантемы. Но хризантемы были в каждом букете, в каждом венке. И цветочная композиция с уродливой золоченой надписью «От дочери», заказанная по телефону, почти вся сплошь состояла из хризантем. Лучше бы там были фиалки и незабудки, горечавка и донник, тысячелистник и наперстянка, лютики, вероника и люпины…

«Как выразить мою любовь, бескрайнюю любовь к тебе? Словами? Нет, слова пусты, они избиты и мертвы. Пусть скажет о любви рассвет, и солнца луч, и синь небес».

Шел дождь. Торжественно-печальная процессия автомобилей проследовала на кладбище. Гроб установили внутри бетонной будки — эти сооружения кладбищенские власти придумали для того, чтобы сделать проводы в мир иной максимально комфортными для провожающих. Будка была выкрашена в травянисто-зеленый цвет, внутри пахло сыростью и затхлостью. Скорбящие, частью друзья Байрона, частью враги, выстроились рядами позади двух стульев, стоящих у гроба. На одном из стульев сидела Элизабет, на другом — Мэтью Пирсон. Друзья и враги у Байрона имелись, что же касается родных, то, кроме дочери, у него было лишь несколько кузенов, которые жили так далеко, что их прибытие на похороны даже не рассматривалось.

Элизабет молча слушала банальные слова священника. Она не знала про существование бетонной будки, думала, что будет стоять под трепещущим на ветру тентом. Ей бы хотелось и вовсе стоять под дождем, чувствовать его на своем лице. В дожде есть поэзия, он приносит умиротворение и покой. В бетонной будке — только безразличие и смерть.

— Прах к праху…

Нет, только не прах. Мой отец никогда не станет прахом. Он станет ветром. Проезжая по ночным холмам, вы услышите его голос. Он будет говорить с вами сквозь открытые окна автомобилей, он расскажет вам множество удивительных историй. Он станет ветром, мой отец!

Священник протянул ей цветок — конечно же, хризантему. Она поднялась и бережно положила цветок на гроб. «Вот тебе колокольчик, отец. Я сорвала его на лугу, к югу от города. Сорвала, потому что он напомнил мне твои глаза — нежные, глубокие, понимающие — глаза, которые я никогда больше не увижу…»

Мэтью стоял рядом с ней.

— Элизабет, милая, ты в порядке?

— Да. — Она смотрела ему в лицо. — Твои глаза тоже похожи на колокольчики.

Он взял ее за руку.

[1] Французский композитор, органист и клавесинист (1668–1733), один из наиболее значительных представителей известной французской династии Куперенов, насчитывавшей несколько поколений музыкантов.

[2] Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) — известная английская поэтесса Викторианской эпохи. Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) — английская поэтесса. Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) — американская поэтесса. При жизни опубликовала менее десяти стихотворений из тысячи восьмисот написанных.