Оползень: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вроде как премия нам, — продолжал Иван, увлекаясь. — Другие там водки ведро выставят или что, а у нас по-благородному. Ух, любил я шампанским накачаться! На языке колет, холодненькое!.. Ну, ладно. Сейчас я тех, кто мне гож, на выработку становлю, где полегче. Они, понятное дело, и кончают пораньше, и наворочают больше других. Сейчас мыться, бороденки подровняли — и к господину управляющему выпивать идем. Евпраксия Ивановна, — подняв растопыренные кисти, Иван покачал плечами, изображая молодую Касю, — каблучками «стук-стук», полы натертые. Лушка у вас тоже была из себя прямо вся такая… Вроде мы и правдошние гости. Ну, как думаешь, будут эти «передовики» поперек твоего иль моего слова становиться?.. Только, что ты скажешь, разлюбил я потом шампанское, сколько лет не пробовал, нынче завезут, возьму иной раз бутылку — не то. Отшибло вкус.

— Вообще ты плутоватый, Иван, — Александр Николаевич сорвал забуревшие ягоды можжевельника, бросил в рот, — я давно замечал.

Иван польщенно посопел, потом разъяснил:

— Это мне добавка такая дадена судьбой. Силенок, значит, не хватало, чтоб все по правде. Тоже неучен. А промеж людей надо уметь поворачиваться. Никого не задеть и себя чтоб не обижать. Вот для этого мне хитрость дадена. А ты думаешь, плут — значит плохой? Вот я плут и даже холуй, как ты меня однажды назвал, а я тебя нес? Я тебя нес. Вспотел весь, лытки инда трещат, а я несу, будто ценность какую, хотя нести следовало мешок с золотым песком. А от того, что ты меня в челюсть съездил, — он скосил глаза на истончившееся обручальное кольцо Александра Николаевича. — Вон и сейчас след можно прощупать.

Иван расстроился, шарахнул палкой по верхушкам кустарников.

— А кто тебя оборонил от заявщиков в Липовом Логу? Кто? Ты бы влип по макушку!

— Ладно, Иван, — Осколов примирительно дотронулся до его плеча. — Ничего я не забыл. Только благодарность тоже иногда бывает как камень: чем дальше несешь, тем тяжелей становится. Что ты меня все попрекаешь?

— А я, может, не тебе, а родителю твоему уважение делал? — неожиданно повернул разговор Иван. — Я, может, ему через тебя уважение оказал, как он пострадавший от режиму.

Осколов даже остановился от удивления. «Ну, как же ты не плут? — пронеслось у него в мыслях. — Уж вертучий».

Иван шагал как ни в чем не бывало.

— Я все гадал, как ты в управляющие-то пролез? Ведь из ненадежных.

— Неблагонадежных. Это разница, — поправил Осколов резко. — Действительно, за отцом присматривали понемножку, так, вполглаза. Ну, что, какой уж он был борец?.. Начал я десятником, старался, кормить надо было стариков, потом задор какой-то, я все-таки реальное окончил, сделали шейдером, потом маркшейдером, помощником управляющего и так далее. Опыт появился. Обыкновенно все как-то. Кадров, как теперь говорят, не хватало.

— Умишко, конечно, у тебя был кое-какой, — снисходительно заметил Иван. — А хитрости нет.

Глава двенадцатая

Как тихо… Как жарко!..

Тонкий голос соседской девочки выводил за забором: «Далеко, далеко за морем лежит голубая страна…» От этого тишина была еще слышней.

Сквозь мозаику стекол солнце набросало на чистый пол веранды разноцветье лучей. Сочные пятна: синие, желтые, красные, — осыпали платье Евпраксии Ивановны, всюду расставленные противни с нарезанными яблоками, золотистую, как медовые соты, веранду.

Евпраксия Ивановна силилась что-то вспомнить и не могла, но что-то приятное, мимолетное, как чей-то вздох, не исчезнувший в мире, чей-то взгляд, с улыбкой задержавшийся на ней.

Ей показалось, что где-то журчит вода. Неужели она забыла завернуть вентиль или труба где-то прохудилась? Тогда это целая катастрофа. Кого-то надо звать на ремонт. Будут хлопоты, стук по железу, чужие люди в саду. Что-нибудь помнут, потопчут. А ей так не хотелось никого видеть, никого впускать в этот прогретый солнцем благоухающий уголок. Она вышла, с беспокойством вглядываясь, где источник журчания, ища, не сверкает ли где-нибудь, изгибаясь фонтанчиком, струйка воды. Но все было в порядке. Напоенная утренним поливом земля отдавала влажное тепло, сосредоточенные и сердитые, сидели под листьями огурцы, алели боками помидоры, сладко пахли сизые плоды слив и синие виноградные гроздья. Все тут было тесно, ухожено, взаимозависимо. Все зрело, питаясь и наливаясь, торопясь исполнить свое назначение добросовестно и полно.

В прохладной комнате Евпраксия Ивановна села в выцветшее кресло с прорванной обивкой, она давно как будто оцепенела. Люди, явления роились перед ней в зыбкой неопределенности, не вызывая ни интереса, ни участия. Что-то угасло в ней, и навсегда. Она не хотела больше ни новых впечатлений, ни перемен. Хлопоты мужа с заявкой, его вражда с Мезенцевым казались ей ничего не значащей суетой, бессмысленной, бесплодной, бесцельной. Чистота, тепло, дремотное беспамятство — хотелось раствориться в этом и чтоб не трогали, не мельтешили перед глазами, не втягивали в свои мнимые бури. Она часами могла наблюдать за какой-нибудь букашкой в цветке: как она умащивается там среди тычинок, смежает покорно, плотно красные жесткие крылышки в черных крапинках, чтоб не выглядывали, не топорщились прозрачные уязвимые подкрылья, — и застывает блаженно под солнцем на бархатистой подстилке лепестка. Вот мудрость, наслаждение и мужество — такой переход к вечному сну.

Кто-то покашливал, вытирая ноги о входной половичок, Евпраксия Ивановна открыла глаза. На пороге стоял Мезенцев.

— А где Александр Николаевич?

— Уехал.

— Так сказать: быть или не быть? Гм… А я пришел мириться. Нам надо помириться. Надо простить друг друга. Я был язвителен, он вспылил. Надо простить. Со-вер-шен-но, совсем простить, как любят говорить герои у Достоевского.

— Вы думаете, что можете помириться? — Евпраксия Ивановна давно сама перестала замечать, как слаб и бесцветен ее голос. — Какие вы сравнения употребляете…

— Да что вы в самом деле? — удивился Мезенцев. — А в чем я, собственно, провинился перед ним? В том, что судьба свела нас в этом городе? В том, что я нищ и одинок? Может быть, это я увел у него невесту, а не он у меня?

Евпраксия Ивановна покривила сухие губы:

— Увел…

— Да, увел! — с пафосом воскликнул Мезенцев. — Украл! Потому что у него деньги! У него — рысаки! У него — дружки-купчики разбитные. А я еще не достиг этого тогда. Что я мог поделать?

Он посмотрел на портрет Каси, стоявший в золоченом паспарту на столе Александра Николаевича. Широкие поля шляпы затеняли половину ее лица, подчеркивая нежный и твердый вырез губ, гладкость запавших щек.