Трудная книга: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вспомним встревожившее всех нас письмо Ирины А., опубликованное в «Комсомольской правде» (17 мая 1964 г.). Мать Ирины — учительница, бескорыстная, самоотверженная труженица, покинутая мужем, одна вырастившая двух дочерей и стремившаяся привить им все самое хорошее, самое высокое и благородное. И вот в ее адрес взбунтовавшаяся мещанка-дочь кидает потрясающие по своему цинизму слова: «Я ненавижу свою мать!.. Она целыми днями корпит над тетрадями и, поскольку учит всю жизнь, воображает, что умнее ее нет никого… Вечно она ссылается на то, что не может делать дорогие покупки. А книг накупила — класть некуда… Музыку мы можем слушать только классическую. Все остальное — пошлость, гадость. Вертинский — гадость. Есенин — декадент. Золя не читай. Ремарка не читай. Тургенев — вот это можно читать, воспитывает благородные чувства… Всю жизнь я, как в тисках… Ненавижу!.. Ненавижу ее за то, что своим жалким учительским трудом она не может прилично обеспечить свою семью, в то время как другие без высшего образования, без этакого сверхусердного труда зарабатывают на модную обувь, на красивую мебель, а мы, «мы не можем, у нас нет денег». У других есть, а у нас нет. Ночи сидеть над тетрадями, решать бесконечные задачи, и нет денег! Значит, недостаточно ума, чтобы иметь хороший оклад… Не могу простить матери то, что от нас ушел отец. Она вечно занята, всегда немодно одета, считает, если все чисто, опрятно, значит, красиво. А вот другая женщина — рыжая, яркая, накрашенная, в модных туфлях, с большим декольте, которую осуждает наша скромная мама, оказалась привлекательнее и милее, и отец оставил нас, двух девочек, ради этой, с точки зрения мамы, вульгарной женщины. Мама говорит, что она глупа, как пробка, эта женщина, а наша чересчур умная мама оказалась со своим великим умом никому не нужной».

Диву даешься глубине духовного цинизма, почти маразма, до которой дошла эта ультрасовременная финтифлюшка, осмелившаяся из-за модных туфелек и песенок поднять руку на мать, на ее благородный и самоотверженный труд, а вместе с тем и на самые высокие, но, по ее мнению, «обмусоленные и старомодные» нравственные принципы. И все это родилось в ответ на самый положительный пример и личной, и трудовой жизни матери, в ответ на ее стремление окружить детей самыми положительными влияниями и в области моральных понятий, и в области литературы, искусства. Из плюса получился минус. Как?

Оказывается, воспитание куда более сложный и многосторонний диалектический процесс, в котором принимает участие очень большое количество самых различных факторов и влияний. Значит, мало влияния одной, пусть самой «положительной» матери. А раз этого недостаточно, то авангардные позиции начинают занимать другие воспитатели: и иначе, видимо, настроенный отец, и просмотренная кинокартина, и прочитанная книга, подружки и мода, пусть самая глупая, но мода. Воспитание, следовательно, вопрос общественный, далеко выходящий за границы семьи, и не случайно в Программе КПСС уделено большое внимание формированию нравственного облика человека, проблемам семьи, школы, воспитательной роли партии. Не случайно о воспитании так много говорилось на XXII съезде партии, говорилось как о сложном и длительном процессе, требующем больших усилий, терпеливого, разумного подхода и даже пота и душевных мук. Говорилось и о том, что формирование нового человека происходит не только под влиянием специальной, так сказать, целенаправленной работы, но и всего уклада жизни общества, его обычаев и законов, государственных установлений и социальных отношений, определяющих лицо этого общества. Подчеркивалась на съезде и очень правильная мысль о том, что молодое поколение, поколение строителей коммунизма, надо беречь и воспитывать с детских лет, закалять его в юности и тщательно следить за его ростом, чтобы не было у нас моральных калек — жертв неправильного воспитания и дурного примера.

Следовательно, воспитание не только формирование героев, но и предупреждение уродств, или, говоря математическим языком, не только путь прямого доказательства, но и доказательство от противного, так как и тот и другой путь ведет к одной цели — к утверждению в жизни нового человека и новых человеческих отношений.

Вот почему в этом большом и многосложном разговоре о делах воспитания мы не можем обходить то, что составляет нашу муку и боль, — людей трудной судьбы и сложной, тяжелой или путаной души. А может, с них-то и нужно начинать, разобраться и понять, как и почему при всей принципиальной, нравственной высоте нашего общества появляются у нас моральные калеки, как и почему мы несем жертвы на фронте воспитания? А это значит предупреждать и уменьшать эти жертвы, это значит серьезно, сознательно и всесторонне формировать поколение коммунизма. Как во всяком движении, нужно обязательно расчистить дорогу, преодолеть то, что преграждает ее и тормозит движение. И уж во всяком случае не упрощать проблемы.

Воспитание нельзя рассматривать как пассивный процесс: я говорю — он слушает и выполняет. «Они думают, что мы не думаем», — сказали раз о таких опекунах-воспитателях смышленые ребята.

Нет, воспитание — это активный процесс, и человек — не только объект, но, в какой-то мере, и субъект воспитания, который участвует в нем как активная, как избирательная, в конечном счете, сила. Ведь воспитывать нельзя силой, силой можно заставлять. Конечно, заставляя, можно выработать и закрепить какие-то навыки и рефлексы, но это — не воспитание личности. А нам нужно воспитывать личность.

И подлинное воспитание немыслимо без глубокого индивидуального подхода к человеку как к личности — к реальному человеку, с его ошибками и слабостями, в том числе и к трудному человеку. Оно невозможно без решительной и упорной, часто длительной борьбы за человека, борьбы тоже трудной, может быть с переменным успехом, но тем более радостной, когда она заканчивается подлинной победой. Но как много нужно для этих побед!

Воспитание нельзя строить на простом внушении, с одной стороны, и на бездумном послушании или слепом подражании — с другой, хотя, опять-таки, и то, и другое, и третье несомненно играет какую-то свою и порой немалую роль. Но это тоже не будет воспитанием личности. А разве нам нужно воспитывать пассивных исполнителей, людей слепой инерции, неспособных на мысль и дерзания? И тем более нам не нужны бескрылые обыватели, мещане и потребители благ. Нет, нам необходимы люди мыслящие, способные перешагнуть через какие-то рубежи и посмотреть на вещи по-своему, по-новому, нам нужны люди, способные отличить добро от зла и устоять против зла, нужны люди мужественные, способные трезво видеть жизнь и вдохновенно бороться за ее постоянное улучшение, нам нужны активные деятели, творцы и борцы. Поэтому подлинное воспитание достигается и завершается тогда, когда человек сознательно берет то, что ему стараются привить, и делает это своим собственным, частью и элементом своей личности. Из всей совокупности того, что ему предлагает жизнь, воспитатели, школа, книги, он берет то, что ему каким-то образом подходит, что увязывается с его прошлым опытом, запасом идей, с его настроениями, личными особенностями, интересами и т. д. Из всего этого он сам делает свои выводы и, основываясь на них, сам намечает для себя свою жизненную линию, он сам в конце концов делается хозяином своей судьбы и активным членом общества.

И в этом, на мой взгляд, заключается самая главная цель воспитания: пробудить и развить в человеке вот это стремление и эту способность к самовоспитанию, зажечь факел, который будет светить в жизни. «Это идеализм, — сказали мне на это в одном споре. — Прежде чем зажечь факел, его нужно наполнить». Да, нужно наполнить — пустая душа гореть не может. Но автомобильный бак, прошу прощения за грубоватый пример, может быть заполнен горючим по самую пробку, а если, говоря шоферским языком, нет «искры́», двигатель останется мертвым. А именно в «искре́», в стремлении к знанию, к внутреннему совершенствованию, к собственному росту и к проявлению себя в обществе, — одним словом, в пробуждении нравственной личности и заключается главная задача воспитания, его критическая точка.

Но до этой критической, завершающей точки, до появления «искры́» идет длительный и сложный процесс «наполнения души», процесс очень ответственный и важный, которому мы не всегда, и далеко не всегда, придаем значение. Мы, взрослые люди, свое поведение и образ жизни зачастую считаем вполне естественным и нормальным. А всегда ли мы оглядываемся кругом? Всегда ли мы замечаем и думаем о тех, кто нас видит и слышит и кто живет рядом с нами? И прежде всего — всегда ли мы замечаем детей?

У Евгения Евтушенко есть стихотворение «Фронтовик». Годы войны. Мальчик «с верным другом Васькой» попал на шумные деревенские посиделки. Сопя, состукивая снег с огромных отцовских валенок, ребята вошли, и вдруг застыло сердце: перед ними

А кругом музыка, свет, водка, махорочный дым, и туфли-лодочки девчат, и аккордеон, поддающий ветерка:

Но фронтовик, которым любовались ребята, связывая с ним все самое лучшее и самое чистое, распоясался, как ухарь-купец, без устали в стаканы водку лил и сыпал разными историями…

Затем подсел уже к другой и ей повторил те же фальшивые слова: «Какие ваши совсем особые глаза».

Кончились посиделки, пьяный фронтовик, «душу вкладывая в плевки», шел, ругаясь, пошатываясь и ударяясь о плетни.

Вот она, вся сложность и глубина вопроса: в воспитании играет свою роль и хороший пример, и дурной пример, и весь комплекс жизненных обстоятельств, на первый взгляд как будто бы совсем незаметных, не предусмотренных и часто не предусматриваемых, а детские глаза, которых мы обычно не замечаем, детский ум и детское сердце впитывают все это. Дети перерабатывают и переваривают бесчисленное количество впечатлений и делают свои выводы. Мы наивно полагаем, что они предметы, а они люди, мы думаем, что они ничего не понимают, а они мыслят. А потом мы спрашиваем себя: почему он получился такой, а не другой? В нашей жизни, в ее свершениях и идеалах есть много, очень много великолепного, возвышенного и возвышающего. Но есть и то, что нужно устранить, что препятствует правильному воспитанию детей, с корнем вырвать то, что отравляет нравственную атмосферу нашей жизни. Устремление в будущее немыслимо без преодоления зла и пережитков прошлого и наших собственных «нажитков»: ошибок и несовершенств.

Именно это и побудило меня написать повесть «Честь»[1], повесть о сложных путях молодой человеческой жизни, о трагических ошибках и мужании характера. Не ради любви к мраку и грязи, не ради смакования недостатков я выбрал этот тяжкий путь среди многих других, светлых и легких, радостных и приятных, выбрал потому, что сама жизнь показала мне свою другую, оборотную сторону, и я уже не мог, я не имел никакого морального права не сказать о том, что мне открылось. Но то, что мне открылось, создало такой напор впечатлений, проблем и вопросов, что уже трудно было справиться с ним и уложить в сюжетные берега художественного произведения. Ведь развитие действия в нем, как и сама трепещущая река жизни, течет и захватывает в своем течении то, что вмещается в его русло. Увлекая этим течением отдавшегося ему читателя, оно проносит его и через узкие стремнины сюжетных поворотов, и через широкие, свободные разливы повествования, и через глубокие омуты мысли. Но иногда эти разливы, этот поток жизни, проблем и мыслей прорывает береговые дамбы литературных законов и условностей так, что ломаются формы и возникают диспропорции. Блюстители канонов говорят тогда о недостатках, о несовершенстве композиции и нарушениях стройности сюжета, а писатель ждет главного, ждет того, что скажет тот, ради кого писалась книга: поймет читатель его или нет, разделит ли с ним его думы, его муки и цели, будет он мечтать, или сжимать кулаки, или плакать вместе с писателем, простит ли его вольности и отступления или поставит в счет? И если читатель остался равнодушен, начинаешь задумываться: где же ты действительно ошибся, а где не мог сказать иначе, чем сказал?

Так получилось и с моей повестью «Честь». Одним из главных пунктов критических атак на нее был образ писателя Шанского: он-де не нужен, он зря болтается под ногами и тормозит развитие сюжета. Да, развитие сюжета он тормозит. Это я знаю и вижу: да, без него жизненная история Антона Шелестова выглядела бы стройнее, изящнее, но… худосочнее. Она представляла бы историю глупого мальчишки, которого достаточно было бы выдрать ремнем, и все было бы в порядке. И только вмешательство Шанского, его беседы, исследования многих других, параллельных судеб, его размышления, вопросы и некоторые выводы расширили семейное происшествие до масштабов проблемы. Писатель Шанский был и остается для меня полемическим и публицистическим началом, своего рода отдушиной, позволившей высказать то, что не вмещалось в литературные рамки повести, но что не высказать было никак невозможно.

Повесть и связанные с нею публицистические статьи вызвали такой поток писем, что их никак нельзя уже было просто запрятать в письменный стол. И не только из-за количества, а из-за их внутреннего смысла. Это были не только отзывы и не простая критика: «так — не так», «нравится — не нравится», — не те слова.

В них заключались судьбы, исповеди, размышления и рассуждения, это — исследования поступков и ошибок, предложения практических дел и мероприятий, иной раз целые трактаты. Это — очень радостное явление нашей жизни: народ думает, люди чувствуют себя хозяевами жизни и хотят строить ее, они делятся своим опытом и своими мыслями, хотят обсуждать и решать вопросы, и обо всем они говорят с писателем просто и прямо, по выражению одного из них, — «как с человеком человек».

Пользуясь случаем, я всем своим корреспондентам приношу глубокую благодарность за искренность и доверие и вместе с тем прошу прощения у тех, которым я в свое время не успел или не сумел ответить лично, так как зачастую это действительно было невозможно физически. А теперь именно эти письма заставляют меня так же просто и прямо, искренне и тоже «как с человеком человек» поговорить с читателем обо всех сложных, а часто — больных вопросах жизни, которые в письмах поднимались.

«Где вы были раньше? Если бы в свое время был человек, который остановил бы меня, или попались такие книги, как ваша, разве я дошел бы до такого позора?».

«Цель моего письма — не какой-либо личный интерес, я своей судьбой доволен. Я обращаюсь к вам как к писателю, чтобы в будущих своих работах затронули корни зла».

«Уж если вы коснулись этой темы, то она будет преследовать вас долго. Вам будут идти нескончаемые потоки писем, и, конечно, на все вы не ответите. Но пишите, пишите на основании этих писем, пишите как можно больше. Пусть ваши книги читает молодежь, пусть учится на ошибках других».

«Пусть учится на ошибках других»… Сами читатели подводят меня к вопросам, мимо которых невозможно пройти. А с другой стороны, приходится слышать обратное: а можно ли учиться на ошибках других? А нужно ли учиться на ошибках других и не лучше ли воспитывать прямо и просто — делай так! Вот тебе пример для подражания, будь таким!

Будь таким! Это — непременный, обязательный принцип воспитания, но… обязательный или единственный?

Здесь мы сталкиваемся с основной, пожалуй, опасностью, стоящей перед нашим мышлением, — с опасностью догматизма. Как легко и соблазнительно, взяв за единственный исходный пункт какую-то глубокую, справедливую истину, подтягивать под нее реальную жизнь и как трудно идти обратным, самостоятельным путем — от ершистой реальности к законченности обобщений и закономерностей. Так и в делах воспитания.

Наша эпоха героическая, у ее истоков стояли люди героической, возвышенной души, — значит, пой гимны героизму в расчете на то, что они, как эхо, отразятся в душах людей. Чего проще! Но куда сложнее, да и куда важнее другое: героями ведь не рождаются, и Александр Матросов на своем пути к героизму прошел через воспитательную колонию. Подлинное искусство воспитания в этом и заключается — во взращивании героизма, формировании тех, кто об этом, может быть, даже не думает. Поднять тех, кто не нашел себя и пригнулся к земле, придать силы тем, кто ослаб, призвать к деяниям тех, кто не знает, что делать, учить преодолевать то, что стоит на пути к героизму.

Разве это не путь к звездам?

[1] Г. Медынский. Честь. М., «Советский писатель», 1961.