Приключения мальчика меньше пальчика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот я, не медля ни минуты, зашел сзади дракона, ступая по плоской ленте тростникового листа, занес ногу, взмахнул и сел верхом посреди спины, неподалеку от груди. И сразу почувствовал, что сидеть на этой спине, округлой и не жесткой, было удобно и покойно.

Должно быть, мой пегас был очень неповоротлив. Прошло несколько секунд, прежде чем он почувствовал, что на него кто-то сел. Но как только он почувствовал это, взмахнул сразу всеми четырьмя крыльями и плавно взвился над прудом.

Очевидно, он был очень силен или я очень мал. Летел он легко и свободно, как будто на нем не было никакого всадника. Полет у него был слегка ныряющий, то замедленный, то быстрый, как будто скачками, но плавный и спокойный. Беспокоило немножко только скрипение крыльев, потому что изредка одно крыло задевало за другое.

Сначала, как только мы поднялись над прудом, мне стало очень страшно, и я плотно охватил спину дракона и руками и ногами. Но это продолжалось очень короткое время. Сидеть было так хорошо, а полет был такой ровный, что я тотчас отогнал всякие страхи. Было только немножко жутко, но и как-то сладко. Немного кружилась голова и чуть-чуть замирало сердце. Хотелось смеяться, а на глазах выступали радостные слезы.

Наконец-то я свободно плаваю по воздуху! (Рис. 13). Наконец-то я сумел подняться над землей, к которой все мы словно цепями прикованы. Наконец-то я взлетел в высь и могу оттуда любоваться всем, что расстилается у меня под ногами.

А под ногами теперь у меня расстилались все наши окрестности. В две минуты дракон вылетел из пруда, окруженного тополями, поднялся над самым высоким деревом и полетел прямо. Под нами мелькнул пруд, словно зеркало в зеленой раме, мелькнули верхушки деревьев, за ними развернулся как на ладони весь наш сад, с краю его мелькнул наш дом, но возле него я никого не успел заметить. Вдали широко раскинулось село, а вдоль него большой блестящей лентой извивалась наша многоводная река. Но выше всех среди этой картины торчала труба большого кирпичного завода. Закоптелая вершина ее сегодня не дымилась обычным черным облаком и казалась еще более мрачной и зловещей.

И эта мрачная каланча темнела на фоне яркого солнечного неба, как огромный голый ствол гигантского дерева. Очевидно, она привлекала к себе моего крылатого коня, потому что тот направился прямехонько к ней. Приближаясь к трубе, он стал подниматься выше и выше, поднялся выше ее вершины, а затем немного спустился вниз и сел как раз на самую верхушку ее.

Верхушка, которая издали и снизу казалась такой маленькой, здесь, вблизи, оказалась настоящей широкой башней. По верхней площадке ее можно было бегать и играть без всякого затруднения. Понятно, что на гладкую вершину ее мой дракон сел как на широкий помост и совсем не заметил окружающей копоти.

Как только кончился наш полет и я почувствовал под ногами твердую опору, я подумал было, что мы очутились на земле, где ни вода, ни ветер не страшны нам. Но это было только на один миг. Я оглянулся кругом и понял, что нахожусь на огромной высоте и притом в самом опасном положении. Здесь было гораздо опаснее, чем на воде, на глазах у всех чудовищ. Там все-таки можно было как-нибудь увернуться от них. А здесь? Что я буду делать здесь, если подует сильный ветер и мне будет трудно удержаться за моего дракона? А может быть, он здесь умрет от усталости после такого тяжелого подъема? А может быть, он летает сюда ночевать, чтобы на такой высоте никто не потревожил его крепкого сна? Что я буду делать здесь ночью среди полной тьмы и в ночном холоде? А вдруг из трубы полетят опять и искры, и копоть, и вся она накалится от жара?

Такие мысли сильно тревожили меня. Но помочь себе здесь я уж никак не мог ничем. Вся надежда была на дракона. Вывезет ли он меня из этой опасности и куда именно вывезет?

А дракон все сидел и сидел совершенно неподвижно. И только легкие покачивания его крыльев показывали, что он не спит и жив по-прежнему. Что-то он думает на такой высоте и куда намечает свой новый полет? Озираться по окрестности ему не было нужды: его огромные глаза занимали почти всю голову и потому видели сразу и вперед и назад, и вверх и вниз, и в обе стороны. Видел ли он вдаль что-нибудь своими чудовищными глазами? И намечал ли он себе отсюда место, куда теперь следует ему направить свой путь?

Меня он как будто не замечал вовсе. Казалось, ему было все равно, сижу я на нем или нет.

Только мне было не все равно. Я отлично понимал, что в нем одном теперь все мое спасение, и потому держался за него как можно крепче. Я боялся, как бы он вдруг не ускользнул из-под меня неожиданным и быстрым движением.

Но он продолжал сидеть совершенно спокойно, а потому и мои тревоги постепенно улеглись. А успокоившись, стал и я осматривать окрестности. Конечно, мне ни разу не приходилось бывать на такой трубе. И я никогда не видывал, какая прекрасная панорама открывалась с нее во все стороны. Леса, поля, деревни, изгибы большой реки, овраги и холмы, все это широко расстилалось перед нами и было видно, как на ладони, во всех подробностях.

И пока я смотрел вдаль и любовался отдаленными видами, я чувствовал себя совершенно спокойно и не замечал, где я нахожусь. Но вот я опускал глаза вниз, туда, где под нами виднелась полоса красной железной крыши, и там еще ниже, далеко-далеко, я видел настоящую землю, теперь недоступную для меня. Тогда у меня кружилась голова, и я готов был оборваться и упасть в бездну.

Вблизи завода начиналось большое село и дома его с высоты казались какими-то игрушечными, — слишком они были малы. С краю вдали я различил и наш дом. При виде его у меня сильно забилось сердце. А когда я увидал, что на крыльцо вышла женская фигура — очевидно, моя мама, — я забыл все и изо всей силы закричал:

— Мама, мама!

Конечно, никто не мог услыхать отсюда мой голос. Только мой дракон, от крика ли, от моего ли движения, взмахнул крыльями и опять полетел.

Опять началось наше воздушное путешествие. Опять мы ныряем и плаваем в волнах тихого и теплого воздуха. Опять у меня сладко замирает сердце и я не знаю, чего мне желать: желать ли, чтоб меня скорее опустили на твердую землю, или желать, чтобы мы держались в воздухе как можно дольше. На землю мне хотелось, потому что на ней безопаснее. Но и летать хотелось, потому что это — такое наслаждение, которого не понять никому, кто сам не летал.

Мы вылетели на поле, спустились ближе к земле, долго неслись над рожью, потом над цветущим лугом, который с высоты казался мне разноцветным ковром. Потом перелетели мы небольшой лесок, причем чуть-чуть не зацепили за макушку самой высокой березы. Наконец, мой дракон повернул опять к селу и спустился к самой воде реки. Над водой он летел так низко, что иногда задевал крыльями за воду. И опять мне стало страшно. Оборваться с дракона над лесом и падать там с десятисаженной высоты казалось не так страшно, как оборваться прямо в воду на середине широкой и быстрой реки.

Но здесь ждало меня еще более сильное испытание. Близ села у нас река раздвоилась и на узком протоке была построена водяная мельница. Проток был перегорожен высокой плотиной, сверху которой вода падала сильным, шумным и пенистым каскадом. Это был настоящий бурный водопад. Внизу под ним вода кружилась и бурлила и всегда была покрыта белой, как молоко, пеной. Прямо в эту-то опасную пучину и понес меня мой дракон, как будто он хотел утопить меня в самом опасном месте, где нет никакого спасения.

Здесь он спустился к одной подпорке, которая подпирала плотину, и сел на нее как ни в чем не бывало. Это было на середине плотины, как раз над самой пучиной и в самом бурном месте. Даже брызги воды долетали до меня и падали на нас.

Но это бы еще не беда. А беда в том, что сел он на эту подпорку вниз брюхом, ногами уцепился вверху, а брюхо свесил вниз. Я так и повис над пучиной и, чтобы не оборваться с дракона, должен был крепко обнять его тонкое брюхо руками и повиснуть на них. Провисеть так долго я не мог. Руки затекут, оборвутся, и я полечу уже не в высь, а прямо в пенистый водоворот. Вот тут-то напал на меня настоящий ужас, и я оцепенел от него.

На мое великое счастье, дракон не просидел в таком положении и одной минуты. Должно быть, ему самому было неловко или боязно. Он опять вспорхнул, выпрямил брюшко как следует и полетел на берег. Летел он теперь гораздо медленнее, должно быть, очень устал. Было очевидно, что он долго не пролетает. И для меня теперь весь интерес был в том, где он сядет. Теперь он уже не поднимался высоко, а, перепархивая через заборы, летел над огородами. Мне показалось даже, что он направляется опять в ту сторону, где был наш пруд, откуда мы вылетели с ним, и значит — к нашему дому. Сердце мое радостно забилось.

Но как раз в этот момент с моим драконом случилась история, которую понять я мог только позднее. Я видел только, что он летел над грядками с капустой. И вдруг он как-то весь вздрогнул, закачался, перекувырнулся и… и я чувствую, что я упал и где-то лежу на чем-то твердом, никуда уже больше не лечу, и никакого дракона подо мной совсем нет.

Я встал, оправился, ощупал бока, вижу, — целы. Осмотрелся кругом, — стою твердо на большом капустном листе. А невдалеке, близ куста сирени, мой бедный дракон беспомощно трепещется в паутине.

Тут я все понял и расхохотался.

Мой страшный дракон, на котором я совершил такое прекрасное путешествие, был не что иное, как стрекоза. Усталая, она летела тихо и потому не могла с размаха прорвать всю паутину. Часть ее она разорвала, и в этот разрыв провалился я и не запутался. А часть паутины спутала все четыре крыла стрекозы и она теперь беспомощно барахталась в сетях.

Жалко мне было очень мою избавительницу. Она перенесла меня на сушу и дала мне, во время наших полетов по поднебесью, такие сильные наслаждения, каких мне не придется испытать в течение целой жизни. И я с радостью освободил бы ее из тенет. Но паутина была очень высоко, и достать ее я ничем не мог. А потому принужден был смотреть да ждать, не догадается ли сама стрекоза разорвать своими сильными лапами те нити, которые больше всего связывают ее.