Приключения мальчика меньше пальчика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мне не оставалось ничего другого, как осмотреть канаву и поискать, где бы переправиться через нее обратно. На мое счастье, невдалеке, у самого моего берега, плавала на воде маленькая дощечка с ладонь величиной. Я спустился к воде, подошел к дощечке как можно ближе и твердо стал на нее: она даже не покачнулась на воде. Трава обросла ее всю, и мне нелегко было выпутать ее из травы, отпихнуться от берега и выбраться на свободную воду. Я думал, что если я сильно оттолкнусь от этого берега, то моя дощечка от толчка поплывет, словно паром, прямо к другому берегу.

Я так и сделал. Но пока я освобождал свой плот из травы, он выбрался из нее без всякого толчка и свободно поплыл. Но поплыл он не к другому берегу, а вдоль канавы. Оказалось, что в ней вода текла, как в реке, и меня понесло по течению вниз.

Там недалеко был большой пруд, а канава служила для того, чтобы спускать в нее дождевую воду. Я думал, что пока мы плывем до пруда, нас принесет течением к тому, либо к другому берегу канавы, и я выпрыгну на землю. Поэтому я уселся на гладкой дощечке, как на дне лодки, и стал ждать.

Но, увы, течением несло нас как раз посредине, и скоро я с тревогой заметил, что мы приближаемся к пруду. Я испугался не на шутку. Если я не мог переплыть обыкновенной канавы, которую легко перешагнет всякий взрослый, то в пруде мне придется совсем погибнуть. Ведь он для меня — настоящее море. А на этой убогой дощечке моря не переплывешь!

Мой страх был очень велик, но он не мог помочь моему горю. Меня все несло и несло к пруду. Вот, наконец, мы и въехали в него! Какое широкое озеро! Какой большой водяной простор! К счастью, у берега росло много кувшинок. Широкие листья ее плавали неподвижно на поверхности воды, и к одному из этих листьев тихо причалил мой плот и остановился.

Мы были всего в двух шагах от берега. И я надеялся, что я сойду с плота на лист и буду помаленьку перебираться с одного листа на другой, пока не дойду по ним до берега, как по мосту. Листья были большие, широкие, гладкие. И на каждом листе теперь я так же свободно помещался, как прежде на своем плоту. Для пробы я скакал и прыгал на нем, а он лежит себе на воде и не шелохнется!

Когда я осмотрелся, сидя на гладком листе, я увидал, что здесь мне будет очень хорошо и удобно. Вдали предо мной расстилалась широкая водная гладь. Ветерок не колыхал ее, и она блестела как зеркало. Солнце только что поднялось над деревьями, которые окружали пруд. И лучи его осветили как раз тот самый берег, возле которого сидел я на своем зеленом и сочном плоту. Рядом со мной плавало множество таких же точно больших и круглых листьев, которые слегка блестели на солнце. Кое-где листья тесно соприкасались друг с другом, так что легко было перебраться с одного листа на другой.

Теперь я вполне успокоился. Вода в пруде была совершенно неподвижна. Никакая опасность мне не угрожала. Я растянулся на нежном и прохладном листе, чтобы погреться в солнечных лучах, и стал припоминать, какого водяного насекомого я могу увидать здесь.

Но припомнить мне ничего не удалось. А потому я лег ничком, подставил спину солнцу, высунул голову за край листа и стал всматриваться в воду. Нос мой касался самой воды, и когда я всмотрелся в нее, я увидал, что она была очень прозрачна. В ней я мог хорошо рассмотреть все до самого дна. А глубина до дна здесь была более одного аршина.

Когда я вгляделся в воду внимательно и мои глаза привыкли к тому полумраку, который царит в ней, я скоро стал различать различных странных животных. Изредка мелькали небольшие рыбки. Но чаще всего вертелись и кувыркались какие-то длинные, волосатые и головастые чудовища.

Эти чудовища, — поистине ни рыба, ни рак, — ежеминутно то погружались до самого дна, то выплывали на самый верх. Ни ног, ни плавников у них не было, но плавали они довольно быстро. Кувыркались всем телом, и от одного кувырканья передвигались в воде прыжками. Поднимутся на поверхность, высунут свой хвостик из воды, повисят-повисят вниз головой неподвижно, а затем опять начнут кувыркаться ко дну.

Когда я рассмотрел их хорошенько, то увидал, что их два сорта. Одни — длинные, прямые и волосатые, а другие — крючковатые, с огромнейшей головой, на которой торчали ушки на макушке. Они были совсем не похожи друг на друга и плавали по-различному: головастые только кувыркались, а волосатые дрыгали своими ресничками, как рыба плавниками. (Рис. 6).

Я долго наблюдал этих странных животных, которые для меня не были страшны, потому что они совсем не выходили из воды. Все оставалось без перемен. Как вдруг, я заметил, один из волосатых кувыркунов прицепился возле меня к стеблю тростника, который торчал из воды, и словно замер.

— Уж не умер ли он? — подумал я. — Может быть, и у них есть какие-нибудь болезни? А может быть, старость пришла?

Но тут я увидал нечто такое, чего я никак не ожидал. У моего волосатика лопнула кожа во всю длину его грудной части. Образовалась длинная прореха, точно у разорванной до пояса рубашки. А из этой прорехи показалась огромная голова другого, уже крючковатого животного. Кувыркаясь и изгибаясь, он вылез спокойно из своей прорехи, немножко помедлил и кувыркнул опять в воду, как в мягкую постель. А шкурка, из которой он вылез, осталась висеть неподвижно на стебле.

Я протянул руку и, хоть с большим трудом, но достал шкурку к себе и внимательно рассмотрел. Она была тонкая, мягкая, почти прозрачная, как стекло, волосатая и совершенно пустая внутри. В ней было животное, но оно ушло!

Я читывал, что насекомые имеют превращение, что из личинки выходит куколка, а из куколки бабочка либо жук.

Читывал также, что личинки и гусеницы линяют и сбрасывают свою шкурку целиком. Но что же такое произошло здесь? Ведь это не личинка линяла, потому что из шкурки вылезло не то животное, которое было, а совсем другое.

Мне пришлось бы долго ломать голову над этой загадкой, если бы счастливый случай не разрешил ее мне самым наглядным образом. Вскоре после того, как я рассмотрел пустую шкурку во всех подробностях, к тому же самому стеблю тростника причалил со дна кувыркающийся большеголовик, прицепился к нему и так же замер, как раньше волосатик.

Теперь я уже не думал, что он собирается умирать, и стал спокойно ждать, что произойдет что-нибудь новое и неожиданное. Ждать мне пришлось недолго. У голована также лопнула шкурка на его огромной голове как раз между ушами. Так же точно образовалась здесь огромная прореха, и из этой прорехи медленно и неуклюже показалось какое-то новое животное. Сначала вылезли какие-то две длинные и тонкие ноги и уцепились впереди за стебелек. За ними показалась голова, еще четыре такие же точно ноги, потом что-то похожее на крылья. Но что это были за крылья! Мятые, сморщенные, они походили на тонкий платок, который забили комом в тесный мешок, подержали в нем несколько дней и потом вытащили его оттуда в виде измятой тряпицы.

Все это, — и ноги, и голова, и крылья, — помещались, как в мешке, в этом толстом конце животного, который я признал ошибочно за большую голову. Наконец, напоследок вышло тонкое и длинное брюшко, которое помещалось в тонкой половине головастого кувыркуна.

Так вылезло постепенно из шкурки новое животное с большими ногами и крыльями. Оно стало слегка пошевеливать и дрыгать ими, и таким образом постепенно расправило их. А когда оно их расправило и спокойно сложило на спине, я взглянул на него и ахнул от изумления:

— Батюшки! Да ведь это комар! Самый обыкновенный, настоящий комар! Вот-вот он отдохнет немножко, сядет мне на нос и укусит… (Рис. 7).

Но комару было не до меня. Он сидел почти неподвижно, такой хилый, мягкий да слабый. На крыльях у него все еще виднелись старые складки. Ноги гнулись и с трудом удерживали его. Ведь он только что родился на свет. А все новорожденные — такие слабенькие да вялые.

Прошло много времени, прежде чем комар окреп. Хоть он и только что родился на свет, но он был не маленький, а настоящего комариного роста. Я вспомнил, что те насекомые, которые родятся прямо из яйца, родятся маленькими и потом постепенно вырастают. Таковы кузнечики и тараканы. Те же насекомые, которые родятся не из яйца, а выходят из куколки, рождаются прямо взрослыми и уж не растут больше нисколько.

Пока я припоминал это, я догадался, что большеголовый кувыркун есть просто-напросто куколка комара. Правда, куколки обыкновенно бывают неподвижны. И только слегка дрыгают брюшком, если их надавить немножко. Куколка же комара живет в воде. А ей, как и всякому живому животному, нужно дышать воздухом. Дыхальце у ней устроено на хвосте в виде трубочки. И вот она лежит-лежит спокойно в воде, а как только понадобится подышать свежим воздухом, начнет быстро кувыркаться кверху. Затем выставляет из воды свою дыхательную трубочку наружу и набирает воздуха столько, сколько ей нужно.

Догадался я также, что волосатое чудовище есть вовсе не чудовище, а простая личинка комара. Вот она, действительно, растет, как и все личинки. И хоть мне не удалось видеть, как личинки комара выходят из яиц, но я видел здесь много личинок разного возраста, и маленьких, и больших. А значит, когда из шкуры волосатого чудовища выходил большеголовый кувыркун, тогда личинка комара превращалась в куколку. Так это бывает почти у всех и других насекомых. Так я и читывал не раз в своих книжках. Только видеть этого мне никогда не приходилось, особенно же у комара, которого личинки и куколки живут в воде и здесь прячутся от наших глаз.

Я лежал на листе, соображал все это да припоминал, а мой комар все сидел да набирался сил. Изредка он взмахивал крыльями, как бы пробовал их крепость. А иногда прохаживался взад и вперед по стеблю тростника и этим укреплял свои шатающиеся длинные ноги. Наконец, он взмахнул крыльями посильнее, оттолкнулся ногами от стебля и полетел. Первая серьезная проба! Первый полет в его жизни! Родился, посидел и полетел!