«Но у нас ведь нет никакого опыта игры в космический покер!» – думаю я расстроенно, так и не поняв, какое отношение все это имеет к науке. Мы никак не можем знать, насколько наблюдаемые нами законы природы вероятны или невероятны, – у нас нет распределения вероятностей. Чтобы иметь возможность определить, что законы природы маловероятны, нам требуется другая теория, а откуда же эта теория возьмется?[66] Если Вайнберг, которого я считаю величайшим физиком современности, не может сказать мне этого, тогда кто сможет? И я снова спрашиваю: «И что же мы знаем о распределении вероятностей для этих параметров?»
«Ну, тут нужна теория, чтобы их вычислить».
Вот именно.
Чтобы вычислить вероятности в мультивселенной, нам нужно принять в расчет, что в нашей Вселенной существует жизнь. Звучит банально, однако не всякий возможный закон природы создает достаточно сложные структуры, а следовательно, надлежащий закон должен удовлетворять особым требованиям – например, порождать стабильные атомы или что-то подобное атомам. Это требование известно как «антропный принцип».
Антропный принцип обыкновенно не приводит к точным выводам, но в контексте конкретной теории позволяет нам оценить, какие значения вообще могут принимать параметры теории, чтобы оставаться совместимыми с наблюдением, что жизнь существует. Это похоже на ситуацию, когда вы видите, как кто-то идет по улице со стаканчиком из «Старбакса», и заключаете, что условия в этой части города должны допускать возникновение старбаксовских стаканчиков. Вы можете сделать вывод, что ближайший «Старбакс» находится в радиусе одной мили, а может, и пяти, но, по всей видимости, на расстоянии не дальше ста миль. Не слишком точная оценка и, пожалуй, не то чтобы безумно интересная, но все-таки она говорит вам кое-что о вашем окружении.
Хотя антропный принцип может поразить вас некоей нелепостью и заведомой истинностью, он бывает полезен, чтобы исключить некоторые значения определенных параметров. Скажем, когда я вижу, что вы ежедневно приезжаете на работу на машине, я вправе заключить, что вам достаточно лет для того, чтобы иметь водительские права. Вы, конечно, еще можете упорно нарушать законы, но Вселенная-то – нет.
Должна, правда, предупредить вас: отсылка к «жизни» в связи с антропным принципом или тонкой настройкой – это обычное, но излишнее словесное украшение. Физикам не очень-то есть дело до области науки, которая связана с мыслящими, обладающими самосознанием существами. Физики подразумевают формирование галактик, образование звезд, стабильность атомов (необходимое условие для развития биохимических процессов). Так что не стоит ожидать даже обсуждения больших молекул. Разговоры о «жизни» по понятным причинам выглядят привлекательнее, но за ними больше действительно ничего не стоит.
Первым успешно применил антропный принцип Фред Хойл в 1954 году: он предсказал свойства ядра углерода, необходимые для того, чтобы в недрах звезд мог сформироваться углерод. Эти свойства позднее были действительно открыты – какими и были предсказаны 87. Хойл, как утверждается, учел, что углерод составляет основу жизни на Земле, а значит, звезды должны уметь его производить. Некоторые историки науки сомневаются, так ли на самом деле рассуждал Хойл, но сам факт, что так могло быть, показывает, как аргументация, основанная на антропном принципе, способна приводить к дельным выводам 88.
Антропный принцип, таким образом, служит ограничением, накладываемым на наши теории, которое обеспечивает согласованность с наблюдениями. Он верен независимо от того, существует или нет мультивселенная, и независимо от объяснения, стоящего за значениями параметров в наших теориях, – если таковое есть.
Причина, по которой антропный принцип частенько упоминается сторонниками идеи о мультивселенной, состоит в том, что они утверждают, будто это единственное объяснение и нет иных обоснований, устанавливающих наблюдаемые нами параметры. Но тогда ведь нужно показать, что значения, которые мы наблюдаем, действительно единственные (или по крайней мере высоковероятны), если требуется, чтобы жизнь была возможна. А это крайне спорно.
Типичное заявление, что антропный принцип якобы объясняет значения параметров в мультивселенной, выглядит так: если бы параметр x был хоть чуточку больше или меньше, нас бы не существовало. Есть горстка примеров, когда это так, – скажем, в случае с сильным ядерным взаимодействием. Будь оно слабее, крупные атомы не смогли бы сохранять свою целостность, а будь оно сильнее, звезды сгорали бы слишком быстро 89. Проблема с подобными аргументами в том, что небольшие вариации одного из двух десятков параметров не учитывают большого количества возможных комбинаций. На самом деле, чтобы иметь возможность заключить, что есть лишь одна комбинация, допускающая существование жизни, пришлось бы рассматривать независимые изменения всех параметров. Но в настоящее время такие расчеты неосуществимы.
Хотя прямо сейчас мы и не в состоянии просканировать все параметрическое пространство, чтобы выяснить, какие комбинации могут поддерживать жизнь, мы в силах по меньшей мере опробовать некоторые. И это было сделано. Поэтому-то мы теперь считаем, что есть более одной комбинации параметров, создающей вселенную, пригодную для жизни.
Например, в статье под названием «Вселенная без слабых взаимодействий» Рони Харник, Грэм Крибс и Гилад Перес описали вселенную, которая кажется способной создать предварительные условия для возникновения жизни, но при этом имеет совсем не такие фундаментальные частицы, как у нас 90. В 2013 году Авраам Лёб из Гарварда заявил, что в ранней Вселенной могла быть возможна примитивная форма жизни 91. А недавно Фред Адамс и Эван Грос продемонстрировали, что, если мы поварьируем в наших теориях несколько параметров разом, у звезд появятся способы производить углерод, отличные от механизма, предсказанного Хойлом, – просто эти иные варианты противоречат наблюдениям, о которых Хойл тогда уже знал 92.
Эти три примера показывают, что химия, достаточно сложная, чтобы поддерживать жизнь, может возникнуть при условиях, не имеющих ничего общего с теми, которым подвергаемся мы, а наша Вселенная не такая уж и особенная[67].
Тем не менее антропный принцип для некоего параметра все же может работать, если влияние этого параметра почти независимо от влияния остальных. То есть, даже если мы не вправе применять антропный принцип, чтобы объяснить значения всех параметров, поскольку знаем, что есть другие комбинации, допускающие предварительные условия для возникновения жизни, определенные параметры, возможно, должны иметь одинаковое значение во всех случаях, ибо их влияние универсально. Часто космологическую постоянную считают таковой[68]. Если она слишком большая, вселенная либо разорвет в клочья все структуры, что в ней есть, либо схлопнется обратно, прежде чем звезды получат шанс сформироваться (это зависит от знака постоянной).
Но все равно: если мы хотим получить вероятность, а не ограничение, нам нужно распределение вероятностей для возможных теорий, и это распределение не может исходить из самих теорий – оно требует дополнительной математической структуры, метатеории, которая говорит вам, насколько каждая теория вероятна. Проблема та же, что и с естественностью: попытка избавиться от человеческого выбора просто смещает выбор куда-то еще. И в обоих случаях приходится добавлять лишние допущения – здесь это распределение вероятностей, – которых можно было бы избежать, всего лишь используя простой заданный параметр.
Самое знаменитое предсказание, основанное на идее о мультивселенной, связано с космологической постоянной, и сделано оно было не кем иным, как Стивеном Вайнбергом 93. Предсказание датируется 1997 годом, когда специалисты по теории струн только-только осознали, что не могут избежать появления мультивселенной в своей теории. Статья Вайнберга существенно повлияла на признание мультивселенной научной идеей.
«Вместе с двумя коллегами с факультета астрономии, Полом Шапиро и Хьюго Мартелом, несколько лет тому назад мы написали статью, – рассказывает Вайнберг. – Мы сосредоточили свое внимание на конкретной константе, космологической постоянной, которая в последние годы[69] была измерена благодаря своему влиянию на расширение Вселенной».
«Мы предположили, что распределение вероятностей совершенно равномерно – все значения космологической постоянной равновероятны. Затем сказали себе: “То, что мы видим, на самом деле искажено, поскольку должно быть значение, допускающее развитие жизни. Так какое же оно, это искаженное распределение вероятностей?” И мы вычислили кривую распределения и задались вопросом: “Где максимум? Какое значение наиболее вероятно?” Наиболее вероятное значение оказалось довольно близким к значению космологической постоянной, измеренному годом позже»[70].
«Так, – объясняет Вайнберг, – если бы вы имели фундаментальную теорию, предсказывающую множество отдельных больших взрывов с различными значениями темной энергии и истинным распределением вероятностей для космологической постоянной, которое было бы равномерным – не делающим различий между значениями, – вы могли бы сказать: что живые существа ожидали бы увидеть – есть в точности то, что они и видят».
Или, думаю я, вы могли бы сказать, что мультивселенная есть лишь математический инструмент. Как те внутренние пространства. Действительно ли они реальны – вопрос, который мы можем оставить философам.
Я некоторое время обдумываю эту мысль, но так и не понимаю, почему угадывание распределения вероятностей для параметра хоть чем-то лучше угадывания самого параметра. Не считая, конечно, того, что вы можете опубликовать первый результат угадывания, поскольку там замешаны хоть какие-то вычисления, тогда как второй уж очевидно ненаучный.
«Должен сказать, что мы разговариваем уже полчаса и у меня садится голос, – говорит Стивен Вайнберг, откашливаясь. – Думаю, я осветил едва ли не все, что хотел. Мы можем прерваться?»
В подобной ситуации благовоспитанность велит поблагодарить и удалиться.
Эмансипированный диссонанс
Не могу сказать, что я фанат двенадцатитоновой музыки. Правда, я и не слишком-то много ее слушала. А вот кто может этим похвастаться – так это музыкальный критик Энтони Томмазини. В видео 2007 года для New York Times он рассказывает об «эмансипации диссонанса» в произведениях Арнольда Шёнберга, изобретателя двенадцатитоновой музыки 94. Эта новаторская разработка Шёнберга относится к 1920-м годам, и она пользовалась недолгой популярностью среди профессиональных музыкантов в 1970-х, но широко так и не прижилась.
«Шёнберг сильно расстроился бы, если бы вы думали о его музыке как о диссонантной в грубом, уничижительном, отрицательном смысле слова, – говорит Томмазини. – Он верил, что позволяет распуститься цветку полноценной жизни, богатства и сложности. <…> Вот, например, фортепианная пьеса из опуса 19, она крайне диссонантна, но легка и прекрасна». Он играет несколько тактов, а затем приводит другой пример. «Можно гармонизировать [эту тему] в до-мажоре, – Томмазини с очевидным неудовольствием демонстрирует, как именно, – но это так скучно в сравнении с тем, что делает Шёнберг». Томмазини возвращается к додекафоническому оригиналу. «Ах», – вздыхает он и берет следующий диссонансный аккорд. Для меня это звучит так, словно по клавишам прогулялась кошка.
Вероятно, если бы я почаще слушала двенадцатитоновую музыку, то перестала бы воспринимать ее как какофонию и, совсем как Томмазини, начала бы размышлять о ней как о «легкой» и «эмансипированной». Привлекательность музыки, как показали Восс и Кларк, до некоторой степени универсальна, что нашло свое отражение в не зависящих от конкретного стиля закономерностях, которые Восс и Кларк открыли. Другие исследователи обнаружили, что привлекательность музыки отчасти связана еще и с тем, что мы приучились слушать в детстве – это влияет на наше восприятие консонансных и диссонансных аккордов 95. Однако мы также ценим новизну. И профессионалы, зарабатывающие себе на жизнь продажей новых идей, пользуются возможностью развеять скуку привычного.
И в науке наше восприятие красоты и простоты отчасти универсально, а до некоторой степени связано с тем, к чему мы привыкли за время обучения. И совсем как в музыке, то, что мы воспринимаем в науке как предсказуемое и в то же время неожиданное, зависит от близости нашего знакомства со средой. Мы повышаем свою толерантность к новизне в процессе работы.
Действительно: чем больше я читаю о мультивселенной, тем интереснее она для меня становится. Я четко вижу, что это удивительно простой и однако же чреватый серьезными последствиями сдвиг в нашем восприятии собственной значимости в мире (или отсутствия таковой). Может, Тегмарк прав – у меня попросту эмоциональная предубежденность против всего лишь логического вывода. Мультивселенная – это воистину эмансипированная математика, позволяющая распуститься цветку полноценной жизни, богатства и сложности.
[66] Для мультивселенной это называется проблемой измерений. См., например, Vilenkin A. 2012. Global structure of the multiverse and the measure problem. AIP Conf. Proc. 1514: 7. arXiv:1301.0121 [hep-th].
[67] Мне не кажется это таким уж неожиданным. То, что теории с десятками элементов, взаимодействующих друг с другом нелинейным образом, формируют сложную структуру, представляется мне скорее правилом, нежели исключением.
[68] Дон Пейдж оспаривает это здесь: Page D. N. 2011. Preliminary inconclusive hint of evidence against optimal fine tuning of the cosmological constant for maximizing the fraction of baryons becoming life. arXiv:1101.2444.
[69] Еще в 1998 году.
[70] Разговоры о том, что космологическая постоянная не равна нулю, а положительна, шли еще десятью годами ранее, на основании других измерений, которые, однако, оставались несколько неубедительными. См., например, Efstathiou G. et al. 1990. The cosmological constant and cold dark matter. Nature. 348: 705–707; Krauss L. M., Turner M. S. 1995. The cosmological constant is back. Gen. Rel. Grav. 27: 1137–1144. arXiv: astro-ph/9504003. Вайнберг размышлял об объяснении космологической постоянной на основании антропного принципа даже раньше; см.: Weinberg S. 1989. The cosmological constant problem. Rev. Mod. Phys. 61 (1): 1–23.