Юрко, дожидаясь весточки от Дмитра, уныло бродил по селу, прислушивался к разговорам, томился, не знал, куда девать себя.
В воскресенье ходил там, где им с Катей улыбалась весна. Не надеялся утишить боль — влекли места, где ступала Катина нога. Но на сердце стало еще тяжелее. Скосил кто-то траву на лугу, где робкие фиалки выглядывали из земли. Увял чабрец над обрывом и порыжели, словно ржавчиной покрылись, листья вербы. Холодной, неприветливой была река. Будто серым свинцом налилась. Не стлалась по ней, угасла дорожка к счастью. И небо стало холодным.
Ничего не нашел и, опустошенный, вернулся домой.
В хате, склонившись на край стола, сидела мать. Низко-низко опустила голову. Натруженными жилистыми руками в колени уперлась, а в подоле — ворох зеленый ломоноса. Как вернулась из лесу, так и сидела окаменев.
Когда Юрко вошел, подняла на него глаза:
— Нарвала для тебя, сынок… — Хотела она закончить спокойно, но не выдержала: — Дождалась утешения под старость!..
Брызнули из глаз горькие слезы, полились по щекам. Забилась, задрожала вся в беззвучных рыданиях.
Боль пронзила ему сердце. Не себя жалел — нестерпимо жаль было старушку мать. И, может, впервые с тех пор, как стал взрослым, прижался к ней, щекой щеки коснулся.
— Не надо, мама. Не плачьте. Будет и на нашей улице праздник. А им все равно конец. — И сбросил зелье с ее колен на пол. — Этого тоже не надо, мама! Знают уже фашисты. Не смотрят на это. Вот так с гноящимися ранами заталкивают в вагоны и везут. Чтобы поиздеваться больше. Растравляются язвы, гниет тело, жгучая боль не дает покоя. А они только смеются. Не надо, мама. Мы не так бессильны, чтобы выхода не найти. Найдем выход. Не думайте об этом, успокойтесь. Я и так не пропаду, вот увидите.
Нежно поцеловала его мать. Грустно улыбнулась сквозь слезы.
— Смотри, сынок, не пожалей потом. Мне-то ничего. Стара уж. Если б можно было вместо тебя — на любые муки пошла бы. — И добавила: — Большой ты у меня стал. В братьев пошел. А мне все кажется — дитя…
Много ловушек расставили фашисты для Юрка и его товарищей. Уж очень хотелось им увезти их в свою Германию, на работу каторжную. Но еще сильнее стремился Юрко избежать этой Германии. Была она для него горше смерти. Не даст себя увезти, сам туда придет мстителем. Много тропок нашел, чтобы обойти фашистские ловушки. И то, что другие концом считали, становилось для него лишь продолжением борьбы. Не страх, а ненависть рождали в нем фашисты. Жгучую ненависть.
В тот день, когда угоняли молодежь, исчез из дому. И не он один. Большинство завербованных разбежались кто куда. Искали Юрка полицаи в хате, на чердаке все перевернули — не нашли. Тогда бросили за колючую проволоку старушку мать.
— Сиди, раз сыну тебя не жаль. А пожалеет — придет.
Было у матери четверо сыновей. И осталась она в старости одинокой — слабая, беспомощная, за колючей проволокой. Чужие люди из жалости ломоть хлеба передавали, чтобы не умерла. Смеялись полицаи. А она молчала, радовалась в душе, что не сыновья, а сама она здесь, за проволокой…
Юрко лежал на чердаке у Галины Петровны возле дымохода, забравшись в сено. Уже вторые сутки. Здесь было сумрачно и прохладно. Пахло перегретой на солнце соломой и еще чем-то заплесневевшим и залежалым. Сквозь щель между стропилами пробивался тоненький лучик солнца. Острым лезвием он прорезал мрак и расплывчатым пятном ложился на дымоход. В полосе света клубились мириады пылинок.
Трудно было Юрку лежать так и скучно. Думал, что, когда спадет волна мобилизации, гитлеровцы успокоятся и отпустят мать. Надеялся, что о нем забудут, а он тем временем дождется весточки от Дмитра.
Долго размышляет Юрко о своем положении, потом поворачивается на другой бок и снова берется за «Гулливера». Подставляет книгу под солнечный лучик, словно под фонарь, и, перелистывая страницу за страницей, читает.
Книга эта, старая, знакомая до последней буквы, много раз читана-перечитана. Другой не нашлось. Спасибо, что хоть ее принесла Галина Петровна.
Удивительная она, эта Галина Петровна. Живет одиноко у бабки Ковалихи. Тихая, всегда спокойная. Кажется, что страха никогда не ощущает и не волнуется никогда, хоть и подстерегает ее на каждом шагу опасность. Чтобы отвести фашистам глаза и как-то существовать, Галина Петровна время от времени выходит на работу в «общественное хозяйство». А дома у нее радиоприемник есть. Если в село долго не попадают листовки, она переписывает на машинке сводки Советского Информбюро. С помощью Юрка, Толи и Вити распространяет их среди населения. Да разве только это? Ведь теперь, когда в селе нет ни Дмитра, ни Сашка, все связи сосредоточены в ее руках. Галина Петровна считает, что ей безопаснее вести эту работу, чем Степану Федоровичу. Именно ей, а не Степану Федоровичу удобнее наблюдать за фашистами и все важное передавать потом в отряд. Свою работу выполняет спокойно, без суеты.
— Чего тут бояться? — говорит она иной раз. — Это ведь не на фронте и не в отряде. Там люди воюют по-настоящему. Там — опасность.
Вот и теперь, спасая молодежь от каторги, сколько забот на свои плечи взвалила, сколько раз опасности подвергалась, скольких ловушек избежала! А сама всегда оставалась бодрой. Только осунулась в последнее время, да гуще стала сеть морщинок у глаз.
Настал час, и Юрко тоже пришел к учительнице, и Галина Петровна спрятала его у себя на чердаке. Только теперь, во время вынужденного безделья, представил себе Юрко ее жизнь и поразился ей, почувствовал еще большее уважение. Вот тебе и «нечего бояться!». Ведь живет словно на мине, которая может взорваться в любую минуту. Кто-нибудь проговорится нечаянно, кто-нибудь не выдержит, если схватят. А может, полицаи сами нападут на след… Нет, лучше уж в отряде, чем такая «спокойная» жизнь!
Но когда Юрко спрашивал, почему бы ей и впрямь не пойти в отряд, она неизменно говорила: «Не всем же быть в отряде. Надо кому-нибудь и здесь работать».
Юрко отложил книгу и задумался.
В сенях что-то тихо стукнуло. По лестнице осторожно поднималась Галина Петровна.
— Юрко, как ты там?
— Ничего, спасибо. Только я тут скоро умру от тоски.
— Потерпи!..
Учительница взобралась на чердак, поставила перед юношей миску, хлеб. Присела рядом.