XV
ЧАР-ЗЕЛЬЕ
Ой ты, зелье зеленое, лесное чар-зелье! Сколько в тебе песен сложено, сколько чудесных сказок рассказано!
Ходит старая мать над лесным оврагом, кусты орешника руками раздвигает, слезы глаза ей застлали. Растила сына, лелеяла, в любистке и мяте купала. Чтобы рос крепким и сильным. А теперь ищет для него ломонос-зелье. Волшебное зелье — ломонос. Против фашистской неволи заколдовывает. Настанет тяжкая година, прикажут дитяти в неметчину проклятую ехать, нарвет мать ломонос-зелья. Стебли высокие, прозрачные, листочки острые. Словно туманом окутаны. А разотрешь пальцами — пахнет резко, приятно и сильно. В носу от него щиплет. Крепко натрет этим зельем тело дитяти. И выступят пятна красные, вздуются волдыри белые. Словно огнем обожгли. Станет гноиться белое тело ранами жгучими. Удивятся лекари немецкие болезни непонятной, побоятся напасти неведомой и оставят дитя в покое. В тяжелом мучительном покое. Потому что ни лечь, ни заснуть нельзя месяцами…
Ой ты, чар-зелье, зеленое, лесное! Сколько песен горьких о тебе сложат! Сколько былей страшных расскажут…
Ходит старая мать над лесным оврагом, травы раздвигает, ищет ломонос-зелье…
…Юрко вернулся из Качуринец только на третий день. Все сделал, как брат велел. Ночью доктора Желудя нашел, письмо передал и рацию перенес. А на другой день на рассвете домой отправился.
Шел глухими тропками, оврагами, заросшими межами. Вернулся исхудалый, хмурый. Пролегла меж бровей глубокая складка, да так и не расправилась. Весь словно огнем был сожжен. Словно обуглился. И глаза на бледном лице полыхали. Сам не начинал теперь разговора, только отвечал, если обращался к нему кто-нибудь, словами скупыми и тяжелыми. Трудно было говорить. Казалось, что и солнце в небе стало холодным, и мир — пустым. Тесно было в нем юноше и… одиноко. И лишь жгучая ненависть и долг перед товарищами поддерживали в нем силы.
Скупо рассказал обо всем Степану Федоровичу. Низко опустил тот чубатую голову. Лицо ладонями закрыл. И не видел его лица Юрко. Встав, отвернулся Степан Федорович, только зубами яростно заскрипел. Посоветовал ничего не говорить тете Ганне. Сказать, что осталась девушка с Дмитром. Все равно где-нибудь надо было от фашистов спрятаться, от мобилизации спасаться.
Поплакала Ганна и ничего не сказала, да и что ей было делать? Встревоженным ульем гудел весь район. Плач стоял над селами. В каждой хате живых отпевали. Готовы были своих детей в любую щелочку спрятать, в сердце своем укрыть. Да где уж там! Дети-то большие. Не на радость — на горе родителям, себе на муку выросли. На каторгу в Германию теперь погодков угоняли: и тех, что в двадцать шестом родились, и тех, что в двадцать седьмом.
Уже вторую неделю Юрко даже не показывался в кузнице: до нее ли, если объявили, что ты должен собираться в Германию.
Над тем, как спастись от каторги самому, он не особенно ломал голову. Не думал и думать не хотел. Были у него заботы поважнее.
Ведь с тех пор как он возглавил подпольную молодежную группу, должен был заботиться не только о себе. Теперь должен отвечать перед партией за целую, хотя небольшую, организацию.
Почти все товарищи, входившие в подпольную группу, были его ровесниками и подлежали мобилизации в Германию. Надо было не только агитировать за срыв мобилизации, но и тех, кто эту агитацию вел, спасти во что бы то ни стало.
На первый взгляд, сделать это было очень легко. Всех, кому угрожала фашистская неволя, немедленно переправить в партизанский отряд.
Но где теперь находится отряд? Непосредственно связан с ним Юрко не был. Был у него только приказ Дмитра: выполнив задание, вернуться домой и ждать его распоряжений. Связной от Дмитра мог прийти и сегодня и завтра. Но мог прибыть и тогда, когда ребят загонят в теплушки немецкого эшелона…
У Степана Федоровича, который по поручению райкома возглавлял теперь подпольную организацию села (Юрко знал об этом), тоже не было никаких связей. Из-за боев и вынужденного отхода партизан на север они временно прервались. Степан Федорович ждал связного так же нетерпеливо, как и Юрко.
Выслушав Юрка, он, озабоченный какими-то своими важными делами, долго молчал, морщил лоб. Судя по всему, это задание было не ко времени и отрывало его от чего-то другого, возможно, более важного. И все же надо было действовать.
Степан Федорович потер лоб ладонью, вздохнул:
— Вот что, Юрко… Ты, брат, уже не маленький… Комсомолец, хоть пока и без комсомольского билета. Поручим это дело тебе… Тебе и Галине Петровне. Действуйте. А если понадобится — поможем…
Галина Петровна, узнав о задании, спросила Юрка лишь об одном:
— Значит, речь идет о том, чтобы укрыть ребят на пару недель, пока наладится связь с отрядом?
— Да.
— Ладно, Юрко. Теперь ступай домой и приходи ко мне завтра.
— Может, я вам помогу чем-нибудь?
— Нет. Сиди дома. И к Степану Федоровичу не бегай. Ему сейчас не до этого…
Выпроводив Юрка, Галина Петровна посидела немного, постаралась вспомнить все прежние (с сорок первого года) связи, известные ей явки, пароли… Правда, она не знала, все ли явки уцелели, но риск давно уже стал постоянным спутником ее одинокой жизни, а чувство страха она утратила.
Обдумав все, отправилась в путь. А на следующий день возвратилась. Когда пришел Юрко, она лежала в постели, бледная, усталая с дороги, но веселая.
— Нашла тут одного старосту… Нет, ты не бойся — это свой человек. Где и кто, скажу тебе потом, когда с Дмитром свяжешься. А пока осторожно направляй ко мне по одному. Уже сегодня пусть первый приходит. Брать с собой ничего не надо, даже еды.
Первым из села исчез Витя. Вслед за ним — Толя, Олекса, Костя. За три дня никого из ребят не осталось.
— А ты, — сказала Галина Петровна, — как только вывозить начнут, сразу беги ко мне.