Степан Федорович не на шутку рассердился:
— Ты соображаешь, что ты делаешь? Ну и задаст тебе Дмитро, когда узнает! — И помолчав, уже веселее добавил: — А ты, герой, вроде, того… Может и впрямь влюбился? А? — И лукаво блеснул глазами.
Губы у Юрка нервно дернулись. Ему было стыдно. Теперь он все мог, ничего не боялся. Не мог, боялся лишь одного — признаться в любви. Не смел, не знал, как это делается. И терпеть дольше не мог. Казалось, что гора с плеч свалится, если поговорит с Катей, но сделать это не позволяла какая-то непреодолимая стена, стыд, неловкость. Сердился на себя, считал, что чем-то отличается от всех остальных и что он гораздо хуже их. Кусая до крови губы, но все-таки не решался.
И стоял теперь съежившись, робко поглядывая на девушку. Что она? Понимает, осуждает? Смеется?
XI
СОЛНЦЕ И ЦВЕТЫ
Сегодня опять привезли и похоронили на площади пятьдесят фашистских трупов. За два дня это уже вторая партия. Вчера зарыли больше сотни в одну яму. Отдельно немецкого майора. В селе объявлено военное положение. Запрещалось выходить на улицу между закатом и восходом солнца. Любого, встреченного в запрещенное время, убивали без предупреждения. Стреляли в окна, если сквозь неплотно прикрытые ставни пробивался свет. В тихие августовские вечера, если вслушиваться, ухо улавливало глухие разрывы мин и снарядов. А Катя утверждала, что слышала даже пулеметную стрельбу.
Уже третьи сутки за лесами, на Киевщине, километров за тридцать — сорок отсюда, идет бой. Дерутся партизаны с гитлеровцами. Точных сведений нет. Одни говорят — у Калачей, другие — в самой Балабановке. Бой упорный, затяжной. Чья возьмет — неизвестно. Но есть один верный признак. Непрестанно возят фашисты сюда хоронить своих убитых, а в больницу — раненых. И еще поговаривают, что в соседнее село свозят трупы полицаев и казаков-власовцев, на скорую руку зарывают в одну яму, чтобы никто не мог определить истинных размеров потерь.
Юрку не терпится. Очень хочется разузнать все подробно, но не у кого. Давно уж никто не приходит от брата.
Степан Федорович пришел из МТС, с работы. Умывается над корытом. Увидел Юрка, обрадовался:
— Вот и хорошо. А я уже хотел послать за тобой. Все-таки прорвалась к нам одна девушка. Вызывает тебя Дмитро.
Сердце радостно встрепенулось. Наконец-то! Степан Федорович заметил это.
— Только ты, брат, без геройства. Чтобы все было тихо, мирно и без стрельбы. С Катей пойдешь.
Подробно растолковал, куда идти и к кому обращаться.
Отправятся они завтра утром. В Подлесское, за сорок километров. Катя уже была там однажды. Кроме еды, не брать с собой ничего.
Утром, отправляя их в путь, Степан Федорович, как всегда шутливо, сказал:
— Выйдете за село. Будто девушка с парнем встретились… Такое бывает… Пойдете вдоль берега. Торопиться не надо. Так, чтобы к вечеру успеть. А если встретится кто-нибудь по дороге, то вы уж и впрямь… того… цветочки собирайте, что ли… влюбленные всегда так делают…
И Степан Федорович с притворной строгостью поглядел на Юрка:
— Но ты смотри у меня. Знаю тебя, бешеного. Не вздумай и в самом деле в любви объясняться. Без моего разрешения чтобы ничего такого не было.
Юрко страшно покраснел. Катя застенчиво опустила глаза и, скрывая смущение, сказала:
— Куда ему! Не осмелится! Он — красная девица! — И, вспыхнув от стыда, засмеялась.
Юрка взяло зло и досада. Шутки он принял за издевку. Ему казалось, что все видят и понимают его чувства, смеются над ним. Сжав кулаки, подумал: «Увидим!» Круто повернулся и шагнул к порогу:
— Пошли!
— Ну, желаю успеха! — удивительно серьезно сказал Степан Федорович и вышел за ними до ворот.
Вышла проводить дочку и Ганна.
Давно уж миновали те времена, когда Катя отправлялась на задание тайком от матери. Прежде, уходя из дому или поздно возвращаясь, она всегда вынуждена была что-либо выдумывать: то засиделась у подруги, то ходила на речку, то была у учительницы Галины Петровны (а это действительно случалось). Вынужденный обман мучил Катю. К тому же, чем дальше, тем труднее было изворачиваться. Мать поверила один раз, другой, а потом призадумалась. Можно уверить в чем-нибудь кого угодно, но не так легко усыпить материнское чутье, обмануть материнское сердце, непрестанно тревожащееся за дочку. Еще тогда, когда Катя думала, что мать ни о чем не догадывается, Ганна уже знала все, что делает и чем живет ее дочка. А потом, случайно обнаружив несколько листовок, окончательно убедилась в том, что Катя стала на трудный, опасный и славный путь непокоренных и гордых. Убедилась, но молчала. Не было сил перечить дочери, да и совесть не позволяла. Молча таила свою материнскую боль и страх. Когда Катя уходила из дому, Ганна старалась чем-нибудь заняться, чтобы заглушить тревогу, но работа валилась из рук. Мысль о Кате не выходила из головы. По ночам не спала, порой тихо плакала, уткнувшись в подушку, но ни с кем своими переживаниями не делилась и на людях казалась спокойной, уравновешенной.
Все труднее становилось матери выдерживать такое напряжение. Теперь тревога ни на секунду не покидала ее. Отдала бы свою жизнь, чтобы сберечь Катю. Ведь ее единственное дитя на каждом шагу подвергается опасности! Чем и как спасти дочку? Не пускать? Запретить? Но имеет ли она на это право? Нет, лучше уж помогать ей, оберегать, отвращать опасность. А ежели что случится, если попадется Катя, взять все на себя…
Однажды, когда Катя возвратилась с задания, пробыв где-то целые сутки, взволнованная мать прижала ее к себе, зарыдала.
— Что с вами, мама?
— Катя, доченька, почему ты таишься от меня?
— Таюсь? С чем?