При виде Юрка улыбнулась мягко и утомленно, уголками губ, а из груди вырвался невольный вздох облегчения. И от этой улыбки ему показалось, что кровь в теле всплеснулась и потекла по жилам стремительнее.
И тогда вдруг, будто озаренный светом молнии, Юрко понял, что любит. А Катя видела, как он остановился, глубоко вздохнул и побледнел. Взяла его за руку и молча пошла рядом…
Юрко осунулся и посуровел. Лицо его потемнело, будто обуглилось на солнце. Но еще ярче вспыхнули глаза. Более четкой стала даже нежная линия подбородка. Бесследно исчезли детские ямочки на загорелых щеках. Юрко рвался в настоящий бой. Жгло желание: скорей, скорей! Казалось, что это почувствуют, поймут там, за Днепром, придут и принесут свободу, радость, счастье… Старался сделать как можно больше для того, чтобы ускорить желанную встречу с красноармейцами. И вдруг возникло совсем новое, то, чего не было прежде. Хотелось, чтобы обо всем, что он сделал, знала Катя, чтобы замечала все. Хотелось совершить что-нибудь значительное, большое… во имя ее, в ее честь. Чтоб увидела и поняла, каков он. Чтобы знала, что он ничего не боится и на многое способен. Поэтому брался за самые трудные задания и проделывал невероятные вещи. Не только распространял листовки под носом у жандармов, но и ухитрялся расклеивать их на дверях домов, где жили немцы, и даже на стене помещения жандармерии. Но и этого ему казалось мало.
X
«ВСЕВИДЯЩИЙ» ШКУРА
С тех пор как Дмитро ушел из дому, друзья и ровесники Юрка чаще всего собирались у Олексы Дубового, да и все, что надо было припрятать, приносили туда: по многим причинам квартира Юрка уже не годилась для конспирации.
Олекса не возражал. Жил он в хате вдвоем с матерью. Отец служил в Красной Армии.
Глаза у Олексы были большие, даже слишком большие, но какие-то невыразительные, будто затуманенные. По этим глазам никак нельзя было постичь, что думает и чувствует Олекса: взволнован он или спокоен, огорчен или рад чему-то. В них всегда светилась невозмутимая бесстрастность.
Говорил Олекса мало, никогда не затевал спора, как другие, лишь смотрел на все своими невыразительными глазами и улыбался доброй, бесцветной улыбкой.
Юрку Олекса никогда не противоречил и подчинялся беспрекословно, хоть был годом старше товарища. Сам Олекса не в состоянии был придумать или сделать что-либо по своему усмотрению. При самых трудных обстоятельствах лишь смотрел молча, слушал и улыбался. Зато исполнителем он был непревзойденным. Дай ему любое поручение — повернется и пойдет, не говоря ни слова, только улыбнется. И так же улыбаясь и не спеша, сделает все, что велят, как бы там ни было, даже если бы пришлось голову сложить.
Юрко скажет:
— Олекса, на площадь полицаев созвали. Поди-ка узнай, в чем дело.
Олекса поднимется с места и неторопливо зашагает. На площади заберется в гущу полицаев, улыбаясь так, будто ничего особенного нет в том, что он оказался здесь. И так будет стоять час или два, равнодушно и будто рассеянно глядя в одну точку.
— Тебе чего? — грозно спросит какой-нибудь полицай.
— Просто так, — обезоруживающе улыбнется Олекса и все-таки останется, продолжая слушать, о чем тут толкуют. А если уж прогонят — повернется, уйдет, а потом неторопливо расскажет обо всем услышанном. До мельчайших подробностей запомнит все, не пропуская ни одного слова и зная точно, кто именно его произнес.
Случается так, что пошлет его Юрко куда-нибудь отнести что-либо, передать листовки, разбросать их или расклеить. И когда возвратится, Юрко даже не спросит, как было дело, потому что уверен: парень выполнил поручение именно так, как велели.
Однажды в прошлом году поручили ему передать записку в лагерь для военнопленных. Добрый час простоял он перед колючим заграждением, равнодушный и улыбающийся. Его прогоняли, а он не уходил, тогда немец-часовой, рассердившись, несколько раз огрел юношу резиновой дубинкой. Олекса отошел в сторону, потом снова вернулся и ушел лишь после того, как, улучив удобный момент, добился своего. А было и так: в соседнем селе по нему стреляли, и он едва ноги унес. Но оба раза, вернувшись и докладывая о выполнении задания, ни единым словом не обмолвился ни о резиновой дубинке, ни о стрельбе.
Самым близким другом Юрка был Толя Билан — серьезный, острый на язык и решительный паренек. Этот отчаянный смельчак был способен на большее, чем простое выполнение приказа. Мог проникнуть туда, куда никто другой не проникнет. Он никогда не терялся и проявлял инициативу в самых сложных случаях. Изобретательный и сообразительный, Он просто кипел от множества различных проектов, смелых предложений и мыслей. К тому же Толя был удивительно дисциплинирован и, когда это требовалось, предельно сдержан.
Кроме Юрка, Толи и Кати, редко посещавшей этот дом, у Олексы бывали Костя Цалюк и Витя Горбань.
Низенький, толстый, но подвижной Костя Цалюк был непослушен и непокорен. Не любил никому подчиняться. Отправляясь на опасное дело, немного рисовался этим, неразумно пренебрегал осторожностью, даже посмеивался над осмотрительными товарищами и постоянно стремился всеми верховодить.
Высокий белокурый Витя, напротив, самым главным в жизни считал осторожность. За что бы ни брался, предварительно несколько раз переспрашивал, советовался, взвешивал. «А что, если увидят? А не лучше ли сделать это незаметно?» — часто повторял он, пытливо и настороженно посматривая на товарищей, не раз вызывая у них смех.
Собирались у Олексы и другие ребята.
Все они горели желанием помочь Красной Армии, все смертельно ненавидели фашистов и стремились бороться против них. И все-таки, хоть и скрепляло всех чувство товарищества и ответственность, нелегко было Юрку руководить ими. Правда, слушались его всегда, но, очевидно, не только потому, что это был именно Юрко. Скорее всего потому, что ощущали за его спиной чью-то более крепкую руку, направляющую всех их. Понимали, что ни заданий, ни листовок, ни оружия сам Юрко не изобретает и не выдумывает. Кто-то есть за ним. И этот «кто-то» передает Юрку важные сообщения, сводки Информбюро, газеты и листовки, и сам, незримый, заставляет уважать товарища, с жадным любопытством слушать каждое его слово, каждое новое сообщение.
Все вместе собирались ребята не всегда и не часто. Если надо было дать какое-либо поручение, Юрко передавал его непосредственно лишь тому, кому предстояло его выполнить. Сходились, чтобы выслушать сводку, почитать новую книгу или газету, которую, по определенным соображениям, нельзя было пустить по рукам. Порой играли в «дурака». Карты появлялись всегда, когда доходило до серьезных дел. Служили они и развлечением, и ширмой. А иногда, если дело нуждалось в особенной конспирации, появлялась даже бутылка самогона. В таких случаях выпить иной раз приглашали и Шкуру.
Конечно, в глаза Шкурой его никто не называл. Имя его — Левонтий; он любил, хоть это и редко случалось, чтобы называли его почтительно — Левонтием Стратоновичем. Было ему двадцать четыре года. Высокий, неуклюжий, нижняя губа толстая и отвисшая, верхняя — тонкая и подобранная. Еще мальчишкой исчез из села вместе с отцом после того, как их раскулачили. Вернулся, уже будучи взрослым, при немцах. Сразу же стал полицаем. Был зол и мстителен. Понравился жандармам и стал своим человеком у начальника жандармского поста. Поселился на той же улице, где жил Олекса. Сперва ходил в зеленой солдатской форме без знаков различия, весь увешанный оружием. Потом ему выдали изрядно поношенный синий полицейский мундир с плеча какого-то немецкого шуцмана. На долговязом Шкуре он болтался как на вешалке, топорщился и отдувался.
Шкурой, впервые увидев Левонтия в этом мундире, прозвал его Толя Билан. Прозвище так и прилипло к нему и стало привычным. Не прошло и месяца, как все село за глаза иначе и не называло его.
У ребят Шкура был «приручен». Мысль о том, чтобы приручить его, подал осторожный Витя. Долго настаивал на своем: «Ведь это не помешает. Кружок, в котором иногда будут видеть Шкуру, не вызовет никаких подозрений; следует так поступить для соблюдения разумной осторожности. А там, смотришь, и польза какая-нибудь выйдет».
Витя долго и упорно повторял одно и то же, и Юрко в конце концов, обсудив это со Степаном Федоровичем, согласился.
«Приручил» Шкуру Олекса. Долго ходил за ним молча, со своей неизменной улыбкой. Рассматривал, как диковинку, восторгался. Затем, воспользовавшись случаем, пригласил к себе домой и угостил самогонкой. Позднее, опять по какому-то поводу, уже вместе с ребятами напоил изрядно. Шкура любил выпить. Любил и в карты поиграть. «Приручился» он очень быстро.
Вскоре он и впрямь пригодился. Дом, в который хаживал полицай, не вызывал подозрений. Поэтому там совершенно спокойно поставили радиоприемник. Ребята, которые «дружат» с полицаем, уж, конечно, антифашистскими делами не занимаются. Да еще с таким полицаем, как Шкура, очень близким к жандармерии! Когда нужно было что-либо узнать — об арестованном товарище, о каких-нибудь намерениях жандармов, — приглашали Шкуру. Сперва ублажали самогоном, потом начинали его похваливать, а затем уже следовали расспросы. Шкура был заносчив и любил прихвастнуть. Хвастал, конечно, главным образом, своим бесстрашием в борьбе с партизанами и подпольщиками. Кичился своей проницательностью и умением видеть каждого человека насквозь, с первого же взгляда узнавать, кто чем дышит. Врал невероятно, но при этом выбалтывал много важных сведений.
В последнее время ребята собирались редко. По мере усиления партизанского движения гитлеровцы все более настораживались. Атмосфера накалялась. После заката солнца опасно было выходить на улицу. Партизанское соединение отошло дальше, на север, и связь с ним прервалась. Это угнетало Юрка. Он стремился уже к чему-то большему, чем обычные мелкие задания.