— Кажется, все об этом знали. Кроме меня.
Значит, вот что толкнуло находящегося в депрессии Грегора к первой настоящей попытке самоубийства. Ключ подошел к замку, щелк! Майлз попытался не выдать своего торжества от этого внезапного просветления.
— Когда ты узнал?
— Во время конференции на Комарре. Я и раньше натыкался на намеки… Относил их к вражеской пропаганде.
Значит, балет на краю балкона был немедленной реакцией на шок. У Грегора не было никого, кому он мог бы излить душу…
— Правда ли, что он получал удовольствие, пытая…
— Не все, что говорят слухи насчет кронпринца Серга, правда, — быстро прервал его Майлз. — Хотя то, что правда… достаточно плохо. Моя мать знает. Она сама была свидетелем безумных событий Эскобарского вторжения, о которых не знаю даже я. Но тебе она скажет. Задай ей прямой вопрос и получишь от нее прямой ответ.
— Это, кажется, семейное, — признал Грегор. — Тоже.
— Она скажет тебе, насколько ты отличаешься от него — в крови твоей матери не было ничего дурного, насколько я слышал. В любом случае, я, вероятно, несу почти столько же ген Юрия Безумного, сколько и ты, будь то через одну линию наследования или другую.
Грегор откровенно улыбнулся:
— Это должно меня утешить?
— Мм, скорее, это доказательство теории, что несчастье любит компанию.
— Я боюсь власти, — голос Грегора стал тихий, задумчивый.
— Ты боишься не власти, ты боишься причинить боль людям. Если будешь использовать эту власть, — внезапно сделал вывод Майлз.
— Ха. Почти угадал.
— Почти?
— Я боюсь, что мне это может понравится. Причинять боль. Как ему.
Он имеет в виду принца Серга. Своего отца.
— Чепуха, — ответил Майлз. — Я наблюдал, как мой дед пытался заставить тебя полюбить охоту несколько лет. Ты хорошо справлялся, полагаю, потому, что считал это своей форской обязанностью, но тебя, черт возьми, едва не тошнило каждый раз, когда ты наполовину промахивался и мы вынуждены были преследовать какого-нибудь раненого зверя. Может, в тебе содержится какое-нибудь другое извращение, но точно не садизм.
— То, что я читал… И слышал, — ответил Грегор, — было столь гипнотически ужасно. Я не могу не думать об этом. Не могу выбросить это из головы.
— Твоя голова полна кошмаров, потому что мир полон кошмаров. Посмотри на кошмар, который вызвала в Ступице Хеджена Кавило.
— Если бы я задушил ее, пока она спала — а у меня была такая возможность — никаких бы кошмаров не было.
— Если бы кошмаров не было, она не заслужила бы быть задушенной. Боюсь, это что-то вроде парадокса путешествия во времени. Стрела правосудия летит в одну сторону. Только. Ты не можешь жалеть, что не задушил ее сначала. Хотя, полагаю, ты можешь жалеть, что не задушил ее потом…
— Нет… нет… Я предоставлю эту возможность цетагандийцам, если они смогут поймать ее теперь, когда она получила свою фору.
— Грегор, извини, но я не думаю, что Император Грегор Безумный — это насущная проблема. Твои советники — вот у кого голова пойдет кругом.
Грегор уставился на поднос с пирожными и вздохнул.
— Полагаю, охрана забеспокоится, если я попытаюсь запустить кремовым пирожным тебе в нос.
— И весьма. Тебе следовало сделать это, когда нам было по восемь и двенадцать лет, тогда тебе это сошло бы с рук. Кремовое пирожное справедливости летит в одну сторону, — захихикал Майлз.
Далее обоими высокопоставленными лицами было предложено несколько неестественных и забавных вещей, которые можно проделать с подносом, полным пирожных. В результате оба расхохотались. Грегору нужен был хороший бой кремовым тортом, решил Майлз, пусть даже только словесный и воображаемый. Когда наконец смех утих, а кофе остыл, Майлз сказал:
— Я знаю, что лесть заставляет тебя лезть на стену, но, черт возьми, ты действительно хорош на своем месте. Ты и сам должен это знать, на неком внутреннем уровне, после верванских переговоров. Так оставайся на этом месте, а?