— Когда-то я принимал это как должное. Сейчас… уже нет. Но многие по-прежнему относятся к этому именно так.
— А что бывает с такими, как Ботари?
— По-разному. Его-то можно отнести к тем, чье безумие полезно. А для бесполезных…
Он замолчал, уставившись в пол.
Корделия похолодела.
— Только мне начинает казаться, что я привыкаю к этой планете, как заворачиваю за угол и натыкаюсь на очередной кошмар.
— Прошло всего восемьдесят лет с тех пор, как Барраяр снова наладил контакт с галактической цивилизацией. В Период Изоляции мы потеряли не только технологию. Ее-то мы быстро наверстали, натянули, как чужое пальто. Но под ним мы еще местами чертовски голые. Прожив на свете сорок четыре года, я лишь теперь начинаю понимать, насколько голые.
Вскоре приехал граф Фортела со своими «заблудшими душами», и Форкосиган скрылся в библиотеке. А уже ближе к ночи прибыл из своего поместья старый граф Петер Форкосиган, чтобы присутствовать на завтрашнем заседании Совета.
— Ну, теперь Эйрелу обеспечен по крайней мере один голос, — пошутила Корделия, помогая свекру снять куртку.
— Ха! Пусть радуется, что я за него голосую. За последние несколько лет он нахватался каких-то странных радикальных взглядов. Не будь Эйрел моим сыном, черта с два я бы его поддержал, — проворчал граф, но его изборожденное морщинами лицо сияло гордостью.
Корделия изумленно моргнула, услыхав такую характеристику политических взглядов Эйрела Форкосигана.
— Должна признаться, что мне он никогда не казался революционером.
— О, да он и сам этого не видит. Надеется, что всегда сумеет вовремя остановиться. А пройдет несколько лет, и он обнаружит, что оседлал тигра. — Граф мрачно покачал головой. — Ну ладно, девочка моя, сядем. И расскажи мне, как ты себя чувствуешь. Выглядишь ты хорошо. У тебя все в порядке?
Старый граф страстно интересовался развитием своего будущего внука, и Корделия чувствовала, что беременность повысила ее статус от терпимой причуды Эйрела до средоточия всех надежд и мечтаний старика. Устоять перед этим простодушным преклонением было невозможно. Она никогда не смеялась над свекром, но никаких иллюзий не питала.
В том, что Эйрел способен совершенно точно предсказать отцовскую реакцию, Корделия убедилась в первый же месяц их брака. В тот летний день она нашла мужа у лодочного причала, где он возился с яхтой. Разложив паруса, чтобы просушить их на солнце, адмирал хлюпал вокруг них мокрыми ботинками.
Он шагнул ей навстречу, не в силах скрыть волнения.
— Ну?
— Ну-у. — Она попыталась напустить на себя печальный и разочарованный вид, чтобы подразнить его, но невольно расплылась в улыбке. — Твой доктор сказал, что это мальчик.
— О-о… — У него вырвался долгий красноречивый вздох. Он подхватил ее на руки и закружил.
— Эйрел! Сумасшедший! Не урони меня!
— Никогда.
Он позволил ей соскользнуть на землю, и они поцеловались, а потом расхохотались.
— Мой отец будет в восторге.
— Похоже, ты и сам не очень-то огорчен.
— Да, но ты еще не видела, в какой экстаз впадает типичный барраярский отец семейства при известии о новой веточке его родословного древа. Отец, бедняга, уже столько лет страдал в убеждении, что наш род закончится на мне.
— И он простит мне то, что я инопланетная простолюдинка?
— Не хочу тебя обидеть, но думаю, что его совсем не интересовало, какую жену я приволоку домой, — лишь бы она могла родить. Думаешь, я преувеличиваю? — добавил он в ответ на ее смех. — Подожди, сама увидишь.
— Сейчас не слишком рано думать об имени? — с надеждой спросила Корделия.
— Тут и думать нечего. Первородный сын — на этот счет обычай строг. Его называют в честь обоих дедов. Первое имя — по отцовской линии, второе — по материнской.
— Так вот почему в вашей истории так трудно разбираться. Мне все время приходится ставить даты у этих повторяющихся имен, чтобы хоть как-то за ними уследить. Петер Майлз. Гм. Ну, наверное, я смогу к этому привыкнуть. Я думала… о другом.