– Он сам пожелал стать одним из нас. Ты же нам это сказал.
Бенкендорф отшатнулся. Он? Ну да. Передал слова Ангела.
– Они предупредили, и он вовремя ушел, – продолжал Матвей. – Чтобы его не убили. Он приходил сюда.
Генерал совершенно запутался.
– Кто приходил?
– Государь. Он теперь странник. Ушел, как Христос, в мир, чтобы искупить грехи своего творения.
Гость схватился за голову. Похоже, ему самому нужна была вода святой Параскевы.
– Когда?
– Недели две назад.
– Зачем?
– Помолиться. Это ведь первый орденский храм в России. Он оставил тебе письмо. Если пороешься в коробе, найдешь.
Не зная иного способа уличить Матвея во лжи, Александр Христофорович пошел к столу, открыл небольшую коробку, оклеенную сверху желтой бумагой, запустил в нее руку и… нащупал плотный конверт.
«Дорогой брат, вы напрасно приехали сюда в поисках истины. Ее постигает лишь тот, кто отправляется в дорогу с посохом пилигрима и надеждой в сердце, а не с полицейскими предписаниями в кармане. Возвращайтесь в Петербург и оставьте несчастного брата-привратника открывать двери тем, кто действительно жаждет в них пройти. Если он и нуждается в лечении, то не нашему миру исцелять страдальца, узнавшего больше, чем смог вместить его разум. Прощайте. Хлор».
Бенкендорф ощутил, как его бьет дрожь. Он видел руку и узнавал ее. Узнал бы из тысячи! Когда-то Екатерина сочинила внуку сказку о царевиче Хлоре, отправившемся на поиски розы без шипов – Добродетели.
Гость поднял на хозяина потрясенный взгляд. Тот ухмылялся ему в глаза.
– Кажется, тебе велели меня развязать?
Не смея ослушаться Ангела, даже мертвого, Бенкендорф приблизился к стулу и трясущимися руками стал распутывать узлы. Умом он понимал, что совершает глупость. Что его непростительно, жестоко обманывают. И ничего не мог поделать. Он перестал владеть собой.
– Ты уедешь отсюда, – строго сказал граф. – Сейчас же. Я не хочу, чтобы мои стражи повредили тебе.
Генерал не в силах был справиться с потрясением.
– Ты свободен от всех клятв, потому что сам сделал такой выбор. Что касается меня, то дай мне уйти туда, куда я хочу. – Матвей кивнул в сторону Гербовой галереи.
Был ли то гипноз? Месмеровы токи? Колдовство? Бенкендорф пришел в себя только в возке в полутора верстах от усадьбы. Он хотел повернуть. Но ямщик решительно воспротивился.
– Нет, барин! Я там такого страха натерпелся, такого от дворни наслушался! Краше ночью в поле. Едем-ка к Москве.
Александр Христофорович решил, что понадобится целая команда – выцарапать графа Матвея с его чревовещательными фокусами из дома. Следовало просить помощи у генерал-губернатора столицы князя Голицына. Тот, выслушав сбивчивый рассказ генерал-адъютанта о сумасшествии старого знакомого, покивал.
– Он, знаете ли, вызвал меня на дуэль за прокладку дороги близ его имения. Утверждал, что она потревожит старинных жителей тамошних мест. А когда я послал к нему своего адъютанта с предписанием явиться в город для дачи показаний по делу 14-го, порвал мое письмо в клочья, бросил их в суп и съел…
Было решено брать Мамонова на рассвете. Полицейская команда из Первопрестольной проникла в дом, вынесла из библиотеки все ружья, а когда граф вошел, повязала его. Он рычал и говорил всеми тремя голосами сразу. Ему заткнули рот и в смирительной рубашке повезли в Москву, где препоручили светиле доктору Гаасу и комиссии из четырех известных медиков. Те заверили, что обливания головы холодной водой – как раз то, что нужно в подобных случаях.
И диагноз, и метод вызывали у Александра Христофоровича большое сомнение.
– Он маниак, – рассуждал Федор Петрович Гаас. – Хорошо, что богатый. Будет назначена опека. Купят ему дом в Москве. Здесь пригляд более верный. Но сдается мне, ваш друг никогда не выздоровеет. Уныние, в котором пребывает больной, может длиться до бесконечности.
– Но что причиной?
– Будете удивлены. Гордыня. Один из смертных грехов. Оказывается, и она может свести с ума. Воображает себя царем, средневековым папой, имеющим власть карать и миловать. Такое ненасытное честолюбие ничем не удовлетворить, а потому станет оно его есть, как червяк.
Бенкендорф остался при своем мнении о корнях болезни. После ареста им был произведен досмотр дома. Он вез в Петербург папку с бумагами «Ордена русских рыцарей». Но самое главное – записка Хлора из шкатулки исчезла. Так, точно ее там не было. А может, и не было?