«Конституция для медведей?» – Граф захохотал.
«А вот послушай». – Тут Вадковский стал, как по писаному, излагать конституцию.
Булгари зевнул и сказал ему:
«Полно. Все это сказки. У нас династия велика. Куда их всех девать?»
У Вадковского глаза заблестели.
«Как куда девать? Перерезать».
Покойный государь много помогал моему отцу с устройством фабрики, и мне стало страшно. Тут принесли кофе, и я попросил доложить о своем прибытии.
Меня позвали в комнату и представили Вадковскому. Услышав, что я из поселений, он обрадовался.
«Ну и как у вас?»
«Плохо, – сказал я. – У крестьян еды нет».
«А офицеры?»
«Им лучше. Но тоже недовольны. Граф Аракчеев шутить не любит».
Вадковский даже стал потирать руки. Булгари вызвали, и мы с поручиком остались наедине.
«Я вверяю вам важную тайну, – сказал он, подойдя ко мне. – Вы должны быть в нашем обществе».
Шервуд замолчал. Молодой император внимательно смотрел ему в лицо. Интересная история. Много говорящая о серьезности мятежников. Вот так, запросто, открыться проезжему унтер-офицеру!
– Они полагались на ваши связи в поселениях?
– Без сомнения. И на то, что я еще не произведен в офицеры, а потому должен быть недоволен.
Император хмыкнул. Прозрачный намек.
– Ступайте. Чин от вас не уйдет.
Глава 4
Отшельник
Добиться от императора разрешения на поездку в Дубровицы к сумасшедшему Мамонову, как и предполагал Бенкендорф, оказалось нелегко. Но в конце концов Никс согласился.
– Будьте осторожны.
Что могло угрожать генерал-адъютанту под Подольском, в имении безумного, но все же не бросавшегося на прохожих с ножом приятеля? Бог весть.
– Я привыкаю близко работать с определенными людьми, – пояснил император. – Мне будет без вас неуютно.
Бенкендорф не вполне понимал корни царской привязанности, но обнаруживал в себе ответное, тоскливое и голодное чувство – он хотел служить этому человеку. Больше того – любить его всем сердцем, как любят давно потерянного и вдруг обретенного… у него язык бы не повернулся сказать: отца.
Деревянный настил под колесами кибитки вставал горбылем, как волны на море. Ямщик подрядился за сто двадцать рублей доставить генерал-адъютанта до Подольска в четверо суток. Но не побожился бы, что живым.
– Ты, эта, барин, голову береги. – Хмурый возница похлопывал руками.
Лизавета Андревна набила полный короб еды. Муж улегся в возок, не успев выбросить из-под спины заботливо сунутую подушку, запахнул ноги медвежьей полостью и… понеслась душа в рай. Какие мысли? Сердце бы не вытрясти!
Очнувшись где-то возле Клина, генерал обнаружил, что ямщик сочувственно кивает мальчонке, подсевшему «до другой станции». Пострел развлекался рассказом про «гуси-лебеди». Удивительная народная склонность – по сто раз слушать одно и тоже. Растопырил Иванушка ручки-ножки, и не смогла его баба-яга в печь засунуть. По-ихнему – хитрость. По-нашему – свобода воли. Смирился бы – сгорел.
Александр Христофорович вспомнил, куда едет, и сердце заломило. Он не хотел бывать там, много лет отгонял от себя даже мысль о Дубровицах. Вернее, о рыцарском союзе, в который черт ли его занес?