– У вас имелись сведения о том, что господа на юге намерены выступить только первого января?
Рылеев был несколько удивлен, что его допрашивает один следователь. Он метнул по комнате быстрый взгляд и, убедившись, что нет даже секретаря, выразительно хмыкнул.
– Все, что будет вами сказано, не выйдет из этих стен, – заверил генерал.
Некрасивое, подвижное лицо Кондратия Федоровича исказила усмешка. На вид ему, казалось, лет тридцать. Широкий лоб с большими залысинами у висков выдавал человека думающего. А энергичный подбородок – деятельного. Блестящие, как вар, глаза под близко сходящимися бровями придавали его смуглой физиономии характер живости и остроты.
– Вы не похожи на поэта, – прямо сказал Александр Христофорович.
– А вы на следователя, – парировал арестант.
– Тем не менее я следователь.
– А я поэт.
Они смерили друг друга оценивающими взглядами.
– Будем считать, что поэзия бывает разной, – примирительно сказал Бенкендорф.
– Следствие следствию тоже рознь.
Рылеев не давал собеседнику спуска. Казалось, он не мог оставить за другим последнее слово в разговоре.
– Кому как не вам это знать, – усмехнулся генерал. – Ведь вы служили заседателем Петербургской судебной палаты.
– Я был избран туда от столичного дворянства, – с некоторой запальчивостью отозвался арестант. – Сострадание к человечеству и нелицемерная преданность истине сделали меня, быть может, слишком известным… И преградили дальнейшее служебное поприще.
Бенкендорф рассеянно кивнул. Это невнимание показалось Рылееву оскорбительным.
– Там, где нет свободы слова, за любую сатиру вас могут выкинуть с должности.
– Вы имеете в виду стихи «К временщику»? – равнодушно осведомился генерал. – Очень умно было выставить их причиной своего ухода из Уголовной палаты.
– То есть как выставить? – вспыхнул арестант. – Аракчеев метал громы…
– Аракчеев даже не поморщился, – отрезал Александр Христофорович. – Сатира написана в 20-м году, а избирались вы в палату в 21-м. Стало быть, эта эпиграмма только способствовала вашей популярности.
Рылеев с интересом посмотрел на собеседника.
– Вы любопытный тип.
– Вы даже не представляете, до какой степени, – кивнул Бенкендорф. – Мое любопытство простирается на два этажа дома, который вы занимаете.
Кондратий Федорович жил в одном особняке с адмиралом Мордвиновым, и там, под кровлей старого сенатора, собирались заговорщики. Тень, похожая на мгновенную судорогу, пробежала по лицу поэта. В следующую минуту ее уже не было. Но Бенкендорф решил продвигаться к делу издалека. Он нанес булавочный укол в больное место, заставив собеседника мучиться во время дальнейшего разговора, возвращаясь памятью к неприятному вопросу. Теперь оставалось только слушать.
– Ваш уход с поста заседателя не связан с сатирой, – бросил генерал. – Было грязненькое дельце некой пани Кинской, которое вы решили в пользу ее мужа. В обмен на услуги амурного свойства.
Рылеев снова начинал закипать, но сдержался.
– Это страсть. Минутное умопомрачение. Слабость. Польки похищают наши головы, как Юдифь главу Олоферна. Что здешние женщины? Тихи, смиренны. Ни порыва, ни протеста. А тут чувствуешь, что любишь врага, и этот враг головокружительно прекрасен. Он убьет тебя, убьет, но даст до конца насладиться свободой. Польки готовы жертвовать собой за спасение отечества.
– Ну, ваша краля принесла себя на алтарь в споре о наследстве, – усмехнулся Бенкендорф.
– Вам не понять, – вздохнул поэт. – Вы немец. А что величайшее благополучие для немца в России? Сделать карьеру и жениться на русской. Наши бабы сострадательны и домовиты.
Александра Христофоровича глубоко оскорбило понимание предмета. Нарисованный портрет – вылитая Лизавета Андревна. Можно прибавить скалку и неизменное желание поколачивать мужа, если тот сам не бьет супругу.
– Я бы вот никогда не женился на польке, – огрызнулся генерал.