— Кто здесь? — Шурка подался вперед.
— Не скажу.
Голос был немолодой. Бенкендорф рассмотрел в вошедшем усатого фельдфебеля. Графский любимец Яков Протопопов сопровождал в Новгород своего изверга. Да, видать, насмотрелся на ужасы. Не перенес.
— Уходить вам надо. Покуда их сиятельство отсель подался.
— Куда? В поселения?
— В Питер. — Старик помог арестанту подняться. — Тихо. Я выведу.
Узник и сам был способен идти. Значит, Змей укатил в столицу? Неужели склонился на просьбы вдовствующей императрицы? Тогда почему его, Бенкендорфа, оставил здесь?
— Поселенные полки приведены в движение?
— Никак нет.
Оставалось предположить, что Сила Андреевич предпочел своими глазами глянуть на Петербург и уже там решать, чью взять сторону.
— Взаправду говорят, что вы от двора приехали?
Шурка кивнул.
— Так расскажите, расскажите, что тут делается! — Страшно было смотреть, как человек кричит шепотом. — Сто семьдесят пять ударов кнутом! Разве бывают такие наказания? Василий и Прасковья Антоновы на месте померли. Как кровопивицу нашу порешили, так тело в парк выкинули. А их сиятельство приехали и ну допросы чинить. В соборе, когда гроб под землю опускали, граф чуть туда за ней не прыгнул. Вот ведьма! Из могилы людей достала!
Протопопов не повел узника наверх, а по длинной кишке подвала увлек из центральной части дома под левое крыло, занятое службами. Там и отворил низенькую дверь, смотревшую в сторону конюшен. По дороге фельдфебель прихватил с кадки худой козловый тулуп, от которого воняло мочеными яблоками.
— Накиньте. Мороз изрядный.
Бенкендорф тулупом не побрезговал.
— Ваш кучер с возком и клячами околачивается в трактире возле съезжей, — с заметным пренебрежением бросил Яков. — Уезжайте, пока не поздно. Если вас схватят, и мне, старому, головы не сносить.
Санкт-Петербург.
12 декабря на квартиру генерала Пущина явился его приятель полковник Моллер в страшном расстройстве чувств.
— Вы слышали? — с порога начал он тонким петушиным голосом. — Да не обращайте внимания, я осип. Ветер-то какой!
Михаил Иванович как раз закурил и собирался распорядиться о кофе. Он пригласил гостя в комнату, усадил на полосатый диван под саблей и отворил дверцу печки, чтобы жар быстрее согрел полковника.
— Так о чем я должен слышать?
— Наши вознамерились выступать! — воскликнул Моллер, как если бы это было величайшим несчастьем в его жизни. — Александр Бестужев говорит: если погибнем, то будет и о нас страничка в истории.
— Ха! — Михаил Иванович вынул трубку изо рта. — Страничка, которая замарает всю книгу?
— И я о том. Надежды нет. Но я бы пошел на жертву. Однако есть нечто низкое…
— О чем вы?
— Мой батальон занимает караул от Зимнего до Адмиралтейства. Дворец фактически у нас в руках. Арестовать императорскую фамилию — дело быстрое. Внутренними караулами командует Оболенский.
— Так что вас беспокоит? — генерал прищурился.
— Разве вы не понимаете? — взвился Моллер. — Забыли слова Орлова?
Мудрено забыть. Мишель, как Рылеев и Пестель, считал цареубийство необходимым: «В деле политики чувствительность никогда не бывает уместна!»