— А мне говорили, у вас нелады. — Шурка бросил на друзей быстрый тревожный взгляд. — Ведь все хорошо?
Он был обнят и поцелован с двух сторон.
— У меня официальное поручение. Тебе придется остановить музыку.
У Лизы перехватило дыхание. Вот так, на балу, говорят, к государю пришло известие о том, что Бонапарт пересек границу.
— Шурочка, война?
Тот смерил ее снисходительным взглядом.
— Война — не война, но генералов для нее уже готовят.
При смолкшем оркестре Бенкендорф, оставшись один посреди залы, твердым голосом объявил об императорской милости. Воронцов наконец становился полным генералом. Секунду держалась тишина, а потом гости разразились рукоплесканиями. Лиза подняла глаза на мужа. Если он и улыбался, то очень хмуро. Была ли это радость? Или после стольких унижений давно выслуженный чин, как кусок холодного мяса, не лез в горло?
Какие бы мысли в эту минуту ни одолевали Михаила, он сумел сохранить лицо, расцвел и продолжал праздник, увенчанный теперь уже двойной победой.
Вечером в кабинете граф сказал:
— Я не понимаю причины государевой милости.
Для всех — высокий чин был признанием заслуг Воронцова в дни измаильской чумы. Но сам Михаил чувствовал, что император, отродясь не делавший ничего просто так, преследует некую цель.
— Я ему зачем-то нужен?
— Его величество убедился, что ты не участвуешь в заговоре. У него свои каналы.
Граф нахмурился.
— На твой взгляд, положение серьезное?
Вместо ответа Бенкендорф встал, заходил по комнате, потом впал в столбняк перед бронзовой фигуркой герцога Веллингтона на коне. Помолчал с минуту и гаркнул:
— Я хочу открыть тебе государственную тайну!
Граф подскочил на стуле.
— Тише! Ты с ума сошел!
— Проклятая глухота, — извиняющимся голосом протянул Шурка. — Все время кажется, что и другие меня не слышат.
Воронцов знаком приказал ему следовать за собой. Они покинули кабинет, оделись и через пару минут были на улице. Здесь граф, все так же молча, сел в экипаж, всегда стоявший наготове, и друзья отправились к морю. Фонари тускло освещали теплую летнюю мглу. Густо-синее небо брюхом лежало на крышах домов. Заехали аж за Карантинную гавань и там, оставив коляску, еще минут пять шагали пешком. Пока не оказались на абсолютно пустынном берегу. Прибой грохотал о гальку у самых ног.
— Ну, теперь можешь орать!
Шурка помялся. Потом глянул в сторону темного, шумно дышавшего моря, и произнес, на этот раз куда тише:
— Константин не будет царем.
— Слава богу! — вырвалось у Воронцова. Но тут же он подумал, что молодое поколение императорской семьи не являет гениев.
— Трон отойдет к Николаю, — пояснил Бенкендорф. — Не худшее из возможного.
— Я слышал, он…
— Ты слышал много ложного. — Шурка остановил друга жестом. — У него нет опыта. Нет поддержки. Но он честный человек. В безвыходных обстоятельствах. Брат подложил ему свинью, не обнародовав документы. Если учесть заговор и всю глубину общего недовольства, мятеж при восшествии на престол неизбежен. Ты догадываешься, зачем я приехал?
Михаил Семенович вздохнул.