— Сейчас, Зизи! — отозвалась барышня, с трудом уворачиваясь от нового поцелуя.
— Я приду сегодня!
— Нет, нет. Так нельзя! За кого вы меня принимаете?
При этом она таяла на его ладонях и сама просилась в руки. Такое упрямство раздосадовало поэта, и к обеду он сочинил ей «мадригал», которым тут же поделился с остальным семейством:
Стыду девушки не было границ. Аннет вскочила и убежала к себе, провожаемая общим смехом. Ее собачья преданность соседу уже стала притчей во языцех. Слово за слово сладилось путешествие в Опочку. Не стали откладывать, назначили на конец недели.
К трактиру «Приятная надежда» подкатили две запыленные кареты, из которых слышались девичий смех и визг. Лошадей подогнали к коновязи. Кучер спрыгнул с козел и отворил дверцы. На землю, как яблоки, посыпались барышни в батистовых платьях и ярких шерстяных шалях. Батальоном нимф командовал Пушкин, которого сразу узнал сын трактирщика Жан, кормивший голубей с крыльца. Малый был чуть с придурью. Папаша выучил его по-французски, и теперь свою фамилию Лапин он произносил на галльский манер — Лапи́н.
— Эй, ты, как тебя! Места в «Надежде» есть?
Парень, отклячив челюсть, смотрел на гостя.
— Ты глухой? Я говорю: есть комната для путешествующих и страждущих? — повернувшись к спутницам, поэт насмешливо бросил на французском: — Этот голубок окаменел, увидав такой букет незабудок.
— Да он настоящее чучело! — отозвалась одна из девушек тоже по-французски.
Этого мсье Лапи́н снести не мог.
— Не чучело, а псковитянин! — заорал он на галльском диалекте с таким зверским выражением лица, что гости осадили назад.
— Ну-ну, псковитянин, — примирительно улыбнулся Пушкин. — Простим дерзкую девчонку. И поговорим, как мужчина с мужчиной. Места есть?
— Для вас найдутся, — буркнул Жан. — Вы меня не помните. А я вас очень даже не забыл. Вы останавливались у нас в «Надежде», когда ехали в Михайловское. Ждали, пока за вами лошадей пришлют. Обедали. Смотрели нашу библиотеку. Подарили мне книжку про фонтан…
— Полно, полно, — поэт поднял руки. — Сдаюсь. Здравствуй, старый знакомый!
Лапин просиял. Гости пошли в дом. В лучшем нумере на втором этаже бросили вещи и, наскоро умывшись, отправились гулять по Опочке. Жана взяли с собой. Куда ж его девать? Сначала обнаружили длинный сарай, именуемый театром, и долго хохотали у афиши: «Тальянская опера, в коей представлена смерть королевы Дидоны, отплытие князя Енея, любовника Дидонина, и погоня за ним Жоржа Дидора, короля арапского». Потом побрели на городской вал.
Барышни собирали цветы, плели венки, кидали их в реку и загадывали на суженого. Сгоняли Жана в лавку за фейерверком. Установив артиллерию на крутом берегу, поджигали, и бураки взрывались с хлопками пистолетных выстрелов. Полезли купаться. Барышни чуть поодаль за кустами, Пушкин с Жаном прямо тут. Выбрались на берег. Завели хоровод, пели «Ленок». Купили большущую корзину яблок и кидались в воду. На обратном пути завернули в лавку за орешками, изюмом, миндалем и длинными конфетами.
Уже вечером при открытых окнах в нумере, когда Жан принес посетителям шампанского, затеялся разговор.
— Так что же, мсье Лапи́н? Есть в Опочке красивые барышни?
Жану с нимфами не везло. А Пушкин, оседлав любимого конька, взялся учить его:
— В обращении с дамами не стоит останавливаться на полпути. Нужно идти вперед нагло и без оглядки. Пользоваться где только можно наслаждениями вовсе не платоническими.
— Гадкий вы! — воскликнула Аннет. — Не достойны вы, чтобы вас любили!
— При такой философии, — сказала Евпраксия, кладя на ладонь черный продолговатый изюм, — многим, должно быть, хочется свести с вами счеты?
Пушкин сделал страшные глаза, подтверждая, что да, врагов толпы. Покинутые женщины, рогатые мужья, обманутые любовники…
— Вы что же, господин Пушкин, не верите в постоянное чувство? — допытывалась Анна.
— Что может быть в женщине пошлее постоянства? — потешался сосед. — Такая дама тяготит. Она просит вас уничтожить ее письма — оставьте их на виду. Она шлет вам весточку — отложите ее, чтобы заняться более достойной мишенью. Это высокая наука. Знайте, дитя мое, в свете любовь — род развлечения. Как карты или танцы.
Тут девицы, не выдержав, схватили с дивана подушки и начали дубасить ими поэта по голове и плечам.
Глава 5
Разъезд
Белая Церковь.
— Как ты осмелилась опозорить мужа? — Лиза вздрогнула от пощечины, которую залепила ей мать.