— Вы нас спасли, — сказал наместник, разглядывая связанного Алима.
Жизневский стоял рядом и потирал кулаки-гири. На телеге разбойника отвезли в село, где заковали в кандалы. Странно было видеть стройного, почти хрупкого юношу с первым пухом на подбородке и знать, что он с саблей один выходил против дюжины.
— Кафеджи сказал: разбойникам было известно, что едете именно вы. Потому отузские и взбесились. Они вас помнят. Но ведь кто-то же навел эту свинью. — Градоначальник толкнул Алима в плечо.
— Надо его допросить.
Жизневский пожал саженными плечами.
— Я этот сорт знаю. Может и не сказать, хоть кожу дери.
У оставшихся в живых бандитов удалось выяснить, что накануне к атаману приезжал верховой. Русский. Прежде они его не видели. Алим получил деньги. И возил своих в Судак пить ракы, танцевал по колено в вине, резал грудь кинжалом и заставлял товарищей сосать его кровь. Они-де еще тогда поняли, что сговорился джигит на опасное дело.
В пещере нашли пять тысяч рублей ассигнациями.
— Не всякому дано узнать свою цену! — смеялся генерал-губернатор. Но на душе скребли кошки. Тот, кто заказал нападение, не шутил с ним.
Одесса.
В субботу 20 июня у графа Ланжерона на обеде собрались те, кто не выносил генерал-губернатора. Сначала чинились и поглядывали друг на друга с опаской, но потом предались самому отъявленному злословью. Крупный град светской соли всегда оживляет разговор. Были и Собаньская с Виттом, стремительно вернувшиеся в Одессу при известии об отъезде графа. И Александр Раевский. И князь Серж Волконский.
Пушкина не только пригласили в этот избранный круг, но и дали почувствовать, что неожиданная благосклонность к нему вспыхнула именно в связи со стихами про саранчу. А еще пуще — в связи с его щепетильностью в вопросе об отставке.
— Благородный человек, на мой взгляд, не должен безнаказанно сносить пощечин, — провозгласил граф Ланжерон, вставая и поднимая бокал с шампанским. — Так за Александра Сергеевича!
Гости повскакали с мест.
— Мы, аристократки, унижены в этом городе засильем купчих. Ваши насмешки над негоциантками на балу у графа били не в бровь, а в глаз, — заявила Гурьева. — Сердечное спасибо. Все молчат. Вы один осмелились постоять за наши древние права.
Пушкин покраснел от удовольствия.
— Храбрости вам не занимать, — поддакнул ей муж. — Но что же может сделать человек бедный и не в чинах, когда его оскорбитель стоит так высоко?
Все присутствовавшие, как по команде, повернулись к ссыльному, словно от него ожидая ответа на этот вопрос.
— Господа, — поэт набрал в легкие воздуха, — я вовсе не считаю, что бедность и безвестность могут заставить человека пренебречь своей честью. Напротив, защищая ее от врага сильного и могущественного, мы проявляем истинное благородство. Существующие у нас предубеждения не позволяют мне бросить обидчику вызов, пока я состою у него в подчинении. Но как только служба перестанет меня связывать…
— Довольно, Александр Сергеевич. — Граф Ланжерон остановил его жестом. — Я с искренним чувством пожму вам руку. Но более ни слова.
Заиграла музыка, и гости, оставив стол, отправились в соседнюю залу немного потанцевать. Витт и Гурьев отвели Пушкина к стене и о чем-то заговорили с ним.
Раевский шел в паре с Каролиной.
— Объясните мне, мадам, — усмехаясь, проронил он, — зачем вашему любовнику, а тем паче вам самой подталкивать этого дурачка к барьеру?
Собаньская ловко переменила фигуру, а вслед за ней вся вереница шедших в полонезе.
— Тут нет тайны, дорогой Александр. Мне даже досадно, что вы сами не догадываетесь. Де Витт претендовал на должность генерал-губернатора. Если бы не Воронцов, он управлял бы Крымом. И я, а не ваша подруга детства, была бы первой дамой.
— Но это невозможно, — возразил Раевский. — Вы не супруга Витта.
— Мой старик Собаньский дал развод. Вскоре мы венчаемся.
Полковник чуть не сбился с такта.
— Вот как? Поздравляю. Так вы мечтаете стать госпожой наместницей?
Каролина с достоинством кивнула.