— Мы в плену у Черномора, — прошептала Лиза.
Еще немного, и путешественники уперлись в невысокую скалу, похожую на лежащий горный хребет, только совсем маленький. Воздух сильно отдавал смолистыми ароматами. Значит, поблизости были сосны. Выбравшись на одну из полян, открытых к морю, спутники увидели высоченный ливанский кедр. Трава под ним была мягкая и густая благодаря тени, не позволявшей солнцу бесчинствовать.
— Кажется, пришли. — Михаил кинул сюртук на землю.
Лиза послушно опустилась рядом с ним и поделилась краем шали. Теплый ночной ветер гладил их по лицам. Далекая яхта казалась игрушечным корабликом в тазу.
— Вы сомневались в моих чувствах? — Граф подтолкнул жену на траву. — Доказательства принимаются?
Принято было все. Смешно вспомнить, что час назад ее беспокоила болтовня двух трещоток.
Наутро обнаружилось, что место называется Алупка. И принадлежит оно… графу Воронцову, который год назад купил его, узнав, что еще Потемкин высаживал здесь деревья.
— Это наше, — с некоторым конфузом признался наместник.
— Кто бы мог подумать?! — рассмеялась жена. — Косари, чье сено косите? Маркиза Карабаса!
Одесса.
Ризнич была не единственной дамой, с которой Пушкин простился в эти дни. Умная и язвительная подруга Раевского Каролина тоже умчалась к своему старичку. А без нее дом Александра потерял половину очарования. Неприступная в большом свете, Собаньская становилась восхитительно циничной в узкой компании. От Раевского Сверчок знал, что Каролина — шпион. Это еще более раззадоривало его.
— Неужели ты не ревнуешь ее к Витту?
— Была нужда!
Поняв, что может больше не увидеть Собаньскую, Пушкин попытался добиться благосклонности быстрым натиском.
— Вы смеетесь над моим нетерпением! Вам доставляет удовольствие обманывать чужие надежды! Вы демон. Дух отрицания. Самые искренние слова в вашем присутствии смешны…
Каролина могла перечислить романы, из которых выдрана та или иная фраза. Раевский, торчавший в соседней комнате, помирал со смеху.
— Благодаря вам я познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении. Вы прекрасны, но и вы когда-нибудь увянете…
— Стоп. — Каролина со стуком опустила ладонь себе на колено. — Довольно. Вы говорите чушь.
Пушкин осекся, не понимая, чем рассердил ее.
— Дитя мое, вас надо учить. Не понимаю, почему Александр до сих пор этим не занялся.
— Делаю, что могу, — отозвался Раевский.
— Этого недостаточно. — Приговор достойной дамы был суров. — Воспитание чувств и воспитание языка — одно и тоже. Если в стихах к женщинам вы так же красноречиво донашиваете платья Байрона и Шенье, я не удивлена тем, что слышу тысячи историй о ваших увлечениях и ни одной о связи.
— Я не мальчик, — оскорбился поэт.
— Хвала Всевышнему. Стоит заплатить за любовь портовой девке и считать себя мужчиной! Вклад не принимается. Я говорю о светских женщинах. О тех, чьи сердца можно приколотить в охотничьей зале, как трофей.
Из-за стены послышались хлопки.
— Каролина, брависсимо!
— Перечислите их.
Пушкин сник.
— Между тем автору, чья популярность на глазах превращается в манию, надобно поддерживать ее не только стихами. Ваши вздохи по дочкам откупщиков никому не интересны. Зарубите себе на носу: дичь должна быть крупной. Чем выше дама, тем громче скандал.
— Чем громче скандал, тем выше продажи, — отозвался из соседней комнаты Раевский.