— Нам нужны еврейские перстни с печатями, — сказал Алексеев. — За каждый заплатим по три рубля. К тебе приносят старые вещи. Поищи, будь любезна.
Старуха поколебалась, потом, решив, что господа действительно нуждаются в ее услугах, а не хотят с потрохами выдать полиции, Полихрони потащилась за свою загородку. Там она долго рылась, ворочала какие-то ящики, открывала и со стуком закрывала крышки. Что-то пересыпала из ладони в ладонь. Наконец скупщица вернулась, неся в подоле десятка два перстней, из которых Алексеев придирчиво выбрал штук двенадцать. Остальные либо не были печатками, либо на них красовались арабские и турецкие буквы. Полковник отверг их, чем вызвал негодование старухи.
— Ты и так получишь с нас вдвое против того, что эти погремушки стоят, — отрезал он, доставая деньги.
При виде ассигнаций ворожея повеселела, загребла бумажки горстью и, радушно кивнув гостям, мол, всегда рада услужить, отправилась к себе.
— Калипсо, дай веревку, — Пушкин нанизал перстни на корабельный жгут, которым разжился у возлюбленной, и повесил себе на шею.
— Ты пойдешь через город с этим боталом? — подтрунил над ним товарищ.
— Я пока никуда не пойду, — ухмыльнулся поэт, бросая на гречанку игривые взгляды. — Нам и в саду хорошо.
— «Когда легковерен и молод я был…» — Алексеев послал парочке воздушный поцелуй.
Одесса.
Бегство Казначеева и Фабра не осталось незамеченным, и генерал де Витт вынужден был нанести наместнику ответный визит. Он увидел великолепный дом, возводимый на утесе над Практической гаванью. В сторону моря дворец открывался белой колоннадой, особенно ярко выделявшейся на фоне зеленого склона. Красивее места, чем северная оконечность Приморского бульвара, в Одессе не было. И тот факт, что именно здесь угнездился Воронцов, почему-то особенно разозлил гостя.
— Сударь, вот и первое недоразумение между нами, — начал он, когда генерал-губернатор радушно приветствовал его и провел в кабинет. — Думаю, мне не надо излагать суть дела?
С точки зрения закона все козыри были на руках у Витта, и ему хотелось посмотреть, что Воронцов предложит в качестве отступного за две пустые полковничьи головы. Наместник пригласил гостя к письменному столу, достал из орехового секретера большой план побережья, где особым образом отмечались участки земли, купленные им в последнее время.
— Прошу.
Дважды повторять не пришлось. Де Витт придирчиво оглядел каждый из заштрихованных красной тушью островков блаженства и указал на Ореанду. Здесь у него был загородный дом, и он хотел округлить свои владения.
— Вы подпишете приказ об увольнении господ Казначеева и Фабра. Я — дарственную.
Начальник поселений пожал плечами.
— Вот гербовая бумага, — продолжал Воронцов. — Не стоит затягивать дело. Заверим сегодня же в губернском правлении.
Скорость, с которой совершилось выгодное дело, поразила Витта. Он-то по крайней мете остался в выигрыше. А что получил этот дурак? Впору было смеяться. Но что-то в стремительной и жесткой манере графа заставляло забыть веселье.
Начальник южных поселений уехал. А Воронцов приказал позвать к себе Сашу и Алекса, которые уже несколько дней жили у него в бельведере.
— Ваше сиятельство, вы скрываете нас, как беглых, — смущенно улыбнулся Фабр. — Бесконечно это продолжаться не может.
— Нет. — Граф указал на подписанные Виттом бумаги. — Я вас выкупил.
Кишинев.
— Александр, спишь?
Пушкин был разбужен Алексеевым, с улицы распахнувшим рукой окно.
— Нет, курю! — огрызнулся поэт, поднимаясь на локтях. — Чего тебе?
— Ложу «Овидий» закрывают. Из Петербурга пришло предписание. Я подумал, вдруг будет обыск. Я подумал, ты живешь в доме наместника. У вас не станут шарить. Спрячь у себя тетради заседаний. Там ничего важного. Списки членов, протоколы, сбор взносов…
— Так чего же ты боишься?
— Не знаю. А вдруг? Слушай, в них хорошая бумага. С обратной стороны все листы чистые, можно писать.
Пушкин задумался.
— Давай, — наконец сказал он, протягивая за окно руки и принимая увесистый сверток. — Я в свой чемодан положу. Среди черновиков не отроют.