На другой стороне появился взвод солдат с ружьями. Все они были в полицейской форме. Это не насторожило арестанта, хотя должно было.
Страшно погибать за чужие тайны. За женщину, которая еще неизвестно, любит ли его. Сложить голову в ознаменование своей глупости. Как себя было жалко! Словами не сказать!
А Нессельроде небось сидит в тепле, попивает чай с коньяком и запечатывает депеши…
Полковнику завязали глаза. Надо было молиться. Но вместо «Отче наш» в голову лезло: «Das liebe Kaetzchen»[89] – детская песенка, которую часто играла вдовствующая императрица.
– Пли! – раздалось из тьмы внешней.
«Господи! Подожди, я сейчас вспомню… Иже еси на небесах…»
Пули не ударили ему в грудь, хотя Бенкендорф хорошо слышал их свист, и разрезаемый воздух над головой пошевелил волосы. Именно с этого дня Шурка начал их терять. Понемногу. По ниточке. Зато никогда не был седым. Сразу лысым.
Любопытно, что в штаны он все-таки не наложил. Даже когда затенькали другие пули и множество новых звуков наполнило мир: топанье конских копыт, всхрапыванье, ругань – Шурка только упал на травяной откос и попытался, как мог, стянуть платок. Терся головой о землю, дул на ткань изнутри. Наконец, она была сдвинута, и полковник одним глазом увидел происходящее.
Небольшой отряд всадников разогнал полицейских чиновников и солдат.
– Похоже, вас не хотели расстрелять, – раздался знакомый голос.
Веревки на руках ослабли, и с Бенкендорфа наконец, стянули проклятую тряпку.
– Юзеф?
– Теперь, надеюсь, мы квиты.
Понятовский подвел полковнику свежую лошадь.
– Как вы…
– Яна сказала, – генерал небрежно сплюнул травинку. – Мы следили за домом Фуше. Ведь вас держали не в полиции. Последовали за каретой.
– А почему не освободили сразу?
– Небольшая месть за моего друга де Флао, – рассмеялся поляк. – Вы ему чуть челюсть не свернули.
– Поделом, – буркнул полковник, взметнувшись в седло. – А что же мои соотечественники? Как всегда, все просрали? – В его голосе звучала обида.
– Они вчера разнесли участок, куда вас препроводил чиновник. Конечно, ночью. Но Фуше в гневе. И знает, кому обязан. Вас не нашли. Приуныли. Не в обиду будет сказано: русские такие тугодумы!
Шурка прикусил губу.
– Скоро Яна уезжает?
– Завтра. Как только узнает, что вы в безопасности. Не ходите к ней. Не дразните публику. Я передам благодарность.
Они расстались у въезда в город.
– Теперь я вам ничем не обязан, – предупредил Понятовский. – Встретимся как враги.
– Учитесь плавать, дорогой Юзеф! Учитесь плавать.
Фуше нанес ответный удар на следующее же утро. В городе было объявлено, что полицейские схватили мадемуазель Жорж на границе и привезли в Париж.
Продрав глаза к полудню, Бенкендорф нашел у себя на столе очень вежливое письмо министра полиции, извещавшего об обнаружении беглянки. И второе, от директора театра, писавшего явно под диктовку Фуше, о возобновлении представлений «Артаксеркса».
Полковник спал не меньше двенадцати часов кряду и, проснувшись, не чувствовал себя ни отдохнувшим, ни здоровым.
– Это от нервов, – оказывается, Толстой просидел с ним всю ночь. Граф испытывал сильную неловкость оттого, что его стратегический план по захвату полицейского участка провалился. Вернее, не дал результатов. И адъютанта спасли – стыдно сказать – поляки!
[89] «Das liebe Kaetzchen» – нем. «Любимый котеночек». Сочинение Л. Бетховена.