– Цыц, бабы! Нашему роду нет переводу!
И тут же все заговорили, задвигались, засмеялись и загудели новую плясовую.
– Хватит? – спросил Шурка, показывая вдове работу.
Его не хотели отпускать. Просили еще. Подталкивали новые тазы и ведра.
Но Елизавета Андреевна положила конец бабьему хороводу.
– Прочь пошли! Ишь распушились! Господин генерал устал.
– Ладно, – благодушно бросил тот, и еще с полчаса составлял собравшимся кампанию.
Когда наконец удалось его выпроводить подальше от завидущих бабьих глаз, Елизавета Андреевна окинула гордым оком свое воинство и вопросила:
– Ну? Видали? Так за которого идти?
Хохот не то чтобы примолк – прилег. И одна из деревенских молодок – бойкая заводила – ответила:
– За кого идти, не знаем. А с кем хорошо – сами видите. – Она подошла к ушату Романа Романовича и откинула с него полотенце. Тесто лежало опавшее и бездвижное. – Весь дух вон!
Би-би полезла на печь и подала матери белый чистый рушник без вышивки. Горячий на ощупь и душистый от запрятанной под спудом ванили.
Елизавета Андреевна покрыла им намятую Шуркой квашню и трижды перекрестила ее.
– Чтобы никто к этой кадушке не подступался, – строго сказала она. – Сама калачи печь буду.
Бабы закивали, понимая и сочувствуя старому домашнему ведовству.
– А это, – Елизавета Андреевна бросила раздосадованный взгляд на Шидловскую работу, – вылейте поросятам, ей-богу!
В ответ зашумели. Поросята чем виноваты? Пойдет падеж на скотину! Что людям нельзя, того и живность есть не может. Мертвечина!
– Он и одну жену со свету свел. И другую сведет!
Госпожа Бибикова невесело рассмеялась.
– Умны вы по тесту судить! А как жизнь мыкать, так небось с богатым слаще?
– Жизнь мыкать с любым солоно, – подала голос Ермолавна, принимая Катю на руки. – Но со своим чоловиком легше. – Кряхтя, она поставила девочку на пол. – Экая ты вымахала! И как тебя господин генерал на горке катает?
– Он нас вместе с Олёнкой катает!
Святой человек.
Калачи пришлись к месту. Без начинки. И даже без сахарной глазури. Их разнесли часов около четырех, в малой полосатой гостиной, где собралось общество за низкими кофейными столами[30]. Угощение расхватали прямо с блюда, а потом пошли удивленные вздохи:
– Тает, прямо тает во рту!
– У Елизаветы Андреевны легкая рука на тесто, – с улыбкой заявила тетушка. – Я вот никогда мастерицей до пирогов не была. А Лиза даже из прокисшего творога соорудит такие оладьи, чи сырники – пальчики оближешь.
Какие пальчики! Гости были готовы проглотить калачи вместе с руками. А ведь пустые, только слава, что горячие!
– Вам нравится? – спросила госпожа Бибикова, сама поднося генералу на блюдце.
«Я бы только ваши пироги и ел». Он почти усилием воли заставлял себя прислушиваться к разговору в гостиной.
Оказывается, обсуждали Сержа. Репнин-Волконский, потягивая кофе, сетовал, что брат по сю пору холост.
[30] Кофе считался редким и дорогим напитком. Чаще пили чай и сбитень. В данном случае кофе для гостей – свидетельство богатства Дуниной.