В голосе Воронцовой зазвучали торжествующие нотки. Она таки сумела задеть его.
Иван Иванович не вспыхнул и не побледнел. Он откинулся к стене и, смерив девушку коротким презрительным взглядом, тихо, но внятно сказал:
— А вы на удивление неприятный человек, Екатерина Романовна, если уже к 15 годам научились не замечать в других людей. Что за наслаждение, я не понимаю, топтать того, кто не может вам ответить? Я говорю о Дашкове. И знаете что? — Фаворит прищурился. — Вы не будите счастливы.
— А вы… Вы счастливы? — прошептала она, до белизны в пальцах стиснув подлокотники кресла.
Иван Иванович печально усмехнулся.
— Мне помешала слабость. А вам, — он помедлил, — помешает неверно понимаемая сила.
— Слабость — порок. — ехидно заметила Екатерина Романовна.
— Может быть. — Шувалов серьезно смотрел на нее. — Я был послан поздравить вас. Но, видит Бог, язык не поворачивается.
Он раздраженно толкнул дверь и, промакнув лавандовым платком мокрый лоб, явился в ложе ее величества, как всегда улыбаясь.
— Ваня, что ж ты так долго? Мы с Михаилом Илларионовичем уже не знали об чем беседовать, — весело сообщила ему Елизавета Петровна. — Решено, едем ужинать к канцлеру. Я тоже хочу поздравить жениха и невесту.
«Снова здорова», — подумал Иван Иванович.
Бедный Дашков страдал собственным присутствием в доме Воронцова. Шумная кампания нагрянула в 12-м часу. Императрица была весела и снисходительна, Иван Иванович бледен, вице-канцлер значителен, Екатерина Романовна зло косила глазами.
Елизавета Петровна вызвала его и «невесту» в соседнюю комнату и, взяв Михаила Ивановича пальцами за подбородок, ласково сказала:
— Ну-ну, не дичитесь, дети. Я знаю вашу тайну. Шустер, князь. И ты, Катя, не смущайся. Хорош твой жених. Всем взял: и ноги не кривые, и глаза не косые. Крепких детишек тебе сделает, добрые будут офицеры.
У Михаила уже начала деревенеть шея и затекать руки от стояния навытяжку, а императрица все не отпускала его подбородок, будто сожалея о чем-то.
— Я велю Бутурлину дать вам отпуск на шесть месяцев. — сказала она. — Счастливы, дети? Ну-ну, вижу, что счастливы.
Елисавет разжала пальцы и обернулась к Екатерине Романовне.
— Вы так взволнованы, дитя мое. Успокойтесь. А то, подумают, что я вас бранила.
Когда императрица вышла, девушка подняла на Дашкова растерянный взгляд и виновато сказала:
— Я не знала, князь, что дело зайдет так далеко.
— Вам надобно выбирать шутки, сударыня. — устало ответил он.
Участь Михаила Ивановича была решена. Он отъехал в Москву к матери просить благословения и с тяжелым сердцем вернулся за невестой. Дашков сделался мужем нелюбимой, язвительной и чересчур умной женщины.
Еще перед свадьбой князь понял, что она не по злобе, а по детской безалаберности ляпнула тогда то, что ляпнула, и теперь сама стыдилась перед ним своего поступка. Михаил Иванович имел доброе свойство привыкать и смиряться с любыми обстоятельствами. К Екатерине Романовне он тоже привык и, видя искреннее, хотя и тщательно скрываемое раскаяние, простил дурочку, о чем честно сообщил ей как-то вечером.
Она была вне себя от радости.
— Вот вам, князь, моя рука и будемте друзьями.
Это примирение, выраженное так нелепо, тронуло его. К тому же за месяц совместных неприятностей он успел заметить, что характер у его будущей жены прямой и сильный. Как раз такой, какой хотел бы, но не имел он сам.
Впрочем, венцом всех неурядиц стала брачная ночь. Недели за две до свадьбы Екатерина Романовна вдруг опять начала с трудом переносить суженного. И Михаил Иванович понял: бедная девочка панически боится грядущей близости с человеком совсем ей не милым.
Накануне венчания привезли из дворца дивную диадему-гирлянду, бриллиантовый букет на корсаж свадебного платья и пару серег в виде цветов. Все, кто сидел за столом, затаили дыхание. Но Екатерина Романовна при виде драгоценного подарка милостивой крестной вдруг залилась слезами и опрометью выбежала из столовой.
Свадьба прошла как один взмах ресниц. Михаил не помнил, как держал свечу, как ехали домой, садились за столы…
Часов в десять гости отпустили молодых. У порога их осыпали пшеном. В спальне душно пахло хмелем. Екатерина Романовна, враждебно нахмурившись, стояла посреди комнаты, явно не намеренная без боя исполнять супружеский долг.