И он отправился по своим неотложным делам. Чем в Российской империи занимался генерал-аншеф и сенатор Роман Воронцов, не знал даже он сам, но в общем и целом мог поклясться, что дела идут бойко. На улице его ожидала карета, где уже битый час скучала смуглая распутница с оливковыми глазами.
— Парас, знаешь новость? Этот князь Дашков хочет Катю. Как можно хотеть мою чудовищную дочь?
Раздосадованный Михаил Иванович отправился домой. Он ненавидел вздорную девицу Воронцову, ему было неловко перед ее отцом, к тому же князь не знал, что теперь говорить Маше и как она его встретит? Наконец, Дашков откровенно побаивался вице-канцлера. Обстоятельства казались ему крайне неприятны, но в душе он все же смотрел на случившееся как на досадное недоразумение.
Но когда на следующий день Дашков столкнулся на лестнице внутренних покоев с фаворитом императрицы, и Шувалов, удивленно надломив брови, осведомился: «Что я слышу, Михаил Иванович? Так на какой Воронцовой вы женитесь? Неужели на этой маленькой колючке?» — Князь понял, что вчера сильно недооценил ситуацию.
— Откуда вы знаете, ваше сиятельство? — Запинаясь, спросил он.
— Помилуйте, весь двор об этом говорит, — отвечал озадаченный фаворит. — Вечор вице-канцлер был у государыни. Ее Величество очень рада за крестницу, она дала согласие на ваш брак и считает вас хорошей парой.
Голова у Михаила пошла кругом, и он, потеряв понятие о приличиях, сел прямо на ступеньки и истерически расхохотался.
— Что с вами, сударь? — Склонился над ним Шувалов.
Князь глянул в его участливое лицо и, поняв, что фаворит правда искренне испугался за него, произнес деревянными губами:
— Я не делал ей предложение. Это была ее ш-шутка.
Молодой вельможа побледнел и выпрямился.
— Боже мой. Какой ужас. Эти ее вечные выходки!
Будучи не первый год знаком с балованной императорской крестницей, Шувалов, видимо, отлично понимал, о какого рода «шутках» идет речь.
— Иван Иванович, — застонал князь, схватив фаворита за рукав. — Спасите меня.
Шувалов печально покачал головой.
— Я ничего не могу сделать. Ее Величество всей душой желает устроить судьбу Екатерины Романовны. Даже если я осмелюсь доложить о недоразумении, она скажет: «Значит Катя имела причины так пошутить. Не лишать же ее счастья», или «Следует наградить ее за бойкость». Решения своего она все равно не изменит, а если вы огласите случившееся, то лишь подвергнетесь всеобщему осмеянию. Поверьте мне, лучше жить под каблуком, чем быть этим каблуком раздавленным. У вас дорога либо под венец, либо в крепость.
Михаил Иванович закрыл лицо руками. Шувалов огляделся и, никого не заметив, опустился рядом с Дашковым.
— Ну что вы, право? Что же теперь поделаешь? На все царская воля. Не противьтесь своей судьбе. Народ правду говорит: стерпится — слюбится.
Плечи Михаила Ивановича затряслись.
Вице-канцлер позевывал, императрица предалась во власть музыки, Шувалов казался рассеян и поминутно хмурился. Утренний разговор с несчастным Дашковым оставил болезненный осадок у него в душе. Весь день он старательно гнал печальные мысли, Бог с ним, с Дашковым, о самом себе. Вдруг так накатит, и глаза смотрят в бумагу сквозь дрожащую горячую пленку — ничего не видно! А вечером изволь быть весел, остроумен, разговорчив. Хорошо хоть в катере темно — та же резь в глазах.
Сопровождая Ее Величество в итальянскую оперу, Иван Иванович столкнулся с юной девицей Воронцовой. Елисавет кивнула крестнице и проследовала дальше, а в ложе сказала ему:
— Что ж ты, Ваня? Ступай поздравь Катеньку, и от меня тоже. Она одна сидит, а мне бы с Михаилом Илларионовичем перемолвиться.
Шувалов едва сдержался, чтоб не поморщиться, и, изобразив на лице крайнее удовольствие, вышел.
Ложа Воронцовых, где одиноко восседала Екатерина Романовна, располагалась рядом. Иван молча вошел и остановился у стены.
— Добрый вечер, граф, — рассеянно кивнула ему девушка. — Вас, кажется, выгнали для решения важных государственных дел?
«Дрянь», — подумал Шувалов.
— Все государственные дела, сударыня, — с ледяной улыбкой произнес он, — Решаются не в опере, а в будуаре, но временами стоит создавать у таких людей, как ваш дядя, иллюзию собственного веса.
— Вы с порога взялись говорить колкости?
— Помилуй Бог! — Сиятельная улыбка намертво приклеилась к лицу фаворита. — Просто я не люблю оставлять чужие колкости без ответа.
— В таком случае своим двоюродным братьям вы, вероятно, сумели ответить еще пять лет назад?