Более того, в настоящее время я вынужден очень и очень просить Вас уже лично и непосредственно вмешаться в мое дело, не ограничиваясь ни обычным запросом, ни докладом из вторых рук, т.к. я ясно вижу (и этому есть документальные и технические данные и живые свидетели), что имеет место следующее:
1. Исключительно важное и существенно необходимое для СССР оборонное дело - создание ракетных самолетов, резко превосходящих по своим летно-тактическим данным лучшие винтомоторные современные образцы, - это дело замалчивается, презрительно игнорируется и ведется недопустимо медленно и плохо. Несмотря на всю вопиющую недопустимость такого положения, вот уже третий год, как все мои заявления не только безрезультатны, но я не знаю даже их судьбы.
2. Работы над ракетными самолетами в СССР были впервые организованы и велись мною. Аналогичных работ более не велось нигде. Но арестованные враги народа подлой клеветой ввели в заблуждение НКВД, в результате чего я был в 1938 г. арестован и тогда же осужден Воен. Колл. на 10 лет тюрьмы. Гнусное поведение и ложь со стороны нескольких карьеристов, использовавших свое служебное и партийное положение, это все усугубляет. Работа была для меня целью всей моей жизни, и я еще и еще раз заявляю, что она была полезной и важной для СССР. Я мечтал создать впервые для СССР мощные ракетные самолеты, но вот уже 3-й год, как меня топят буквально в ложке воды, пытаются изобразить вредителем, троцкистом, всячески уменьшают значение моих работ и мое, как специалиста и пр. А между тем факты, документы, экспертиза и пр. дают совершенно обратную картину.
3. На следствии 38 г. меня подвергали репрессиям, добиваясь «признания» моей вины, хотя я ни в чем не виноват и хотя было ясно, что мой арест принесет лишь вред большому и нужному делу и есть результат лжи, клеветы и обмана. Но суд, не разбираясь в деле, осудил меня, и лишь 13 июня 1939 г. приговор отменяется и я возвращаюсь с Колымы на пересмотр.
4. При повторном следствии устанавливается несостоятельность и просто ложность моих обвинений, как моими показаниями, так и фактами испытания объектов и первого ракетного самолета, которые я разрабатывал еще до моего ареста. Это подтверждает экспертиза, которая также опровергает прочие нелепые и лживые обвинения против меня, но дело не меняется. Повторное следствие с самого начала не становится на путь объективного рассмотрения моего дела, а наоборот, всячески замазывает и прикрывает его юридическими крючками, не желая за всем этим видеть ни большого дела, ни невинного человека.
5. Несмотря на мою невиновность и опровержение обвинений моими показаниями и экспертизой, несмотря на мою многолетнюю честную и преданную работу на благо моей Советской родины, несмотря на более чем двухлетнее мое тяжелое пребывание в тюрьмах и Колымских лагерях, - я снова осужден на 8 лет!
Уже третий год скитаюсь я по тюрьмам от Москвы до бухты Нагаево и обратно, но не вижу конца.
Положение мое ужасно. Я горячо хочу снова работать над ракетными самолетами - в этом вся моя жизнь, но я не могу этого добиться. Я горячо еще и еще раз прошу Вас лично вмешаться в мое дело, уделить его рассмотрению хоть несколько минут, а по всем вопросам, которые требуют выяснения, прошу предоставить мне возможность дать показания, допросить свидетелей с моей стороны - проф. Пышнова, проф. Юрьева, инж. Дрязгова, а также экспертов Щетинкова и Кисенко, дать мне очные ставки и пр. Я могу доказать мою полную невиновность и прошу дать мне эту возможность. Я глубоко подавлен неправильным и несправедливым решением Особого Совещания, зачеркивающим всю мою жизнь и работу. Я уже писал Вам заявления 10 июня с.г. из Внутр. тюрьмы и 5 июля из Бутырской тюрьмы, а также прокурору гр. Осипенко 2 июня с.г. из Внутр. тюрьмы и просил Вашего вмешательства, чтобы объективно выяснить истину. Ниже кратко повторяю существо дела.
Я авиаинженер и летчик. Ряд лет работал в авиапромышленности. Осуществил ряд своих оригинальных конструкций планеров и самолетов, на которых были установлены рекорды. С 1931 года заинтересовался ракетной проблемой и был организатором этого дела в Москве, где в 33-м году при моем участии пускается первая советская жидкостная ракета. Тогда же впервые в СССР я стал работать над крылатыми ракетами и самолетом для полета человека. Одна из первых книг о полете на ракетах написана мною в 34 году, а также ряд статей, сделан ряд докладов и пр. С 1935 г. я без посторонней помощи практически веду работы, испытываю ряд ракет, делаю сотни опытов и пусков. Летом 1938 г. я испытываю первый ракетный самолет, осуществленный по моему проекту мною же и закончивший испытания с успехом уже без меня в 40 г., как указывает экспертиза. За рубежом уже 15-20 лет работают над этими вопросами, но самолета не создано.
Все эти годы меня и мои работы жестоко преследуют ныне арестованные, б. дирекция НИИ № 3: Клейменов, Лангемак, Костиков (ныне зам. директора НИИ № 3 НКБ), Душкин и др. Они увольняют моих работников, задерживают мои заказы, распускают обо мне слухи и клевету, незаслуженно исключают меня из сочувствующих и Совета Осоавиахима, каждую мою ошибку, неизбежную в столь новом и трудном деле, они истолковывают как аварию, преступление и проч. Обстановка была просто невыносимой. Клейменов и Лангемак дают на меня клеветнические показания якобы о моей принадлежности к какой-то
антисоветской организации, вредительстве и проч. Это ложь, т.к. я никогда ни в какой антисоветской организации не состоял и вредительством не занимался. Факты, выдаваемые ими за акты вредительства (сдача заказа на ракеты в Авиатехникум, задержки объекта 217 и высотной ракеты), даже сами по себе не могут быть истолкованы как вредительство, а я к ним, кроме того, и непричастен, т.к. заказ сдавали в 34-м г. Щетинков и Стеняев (тогда мой начальник), объект 217 инж. Дрязговым был выполнен досрочно, а над высотной ракетой я никогда не работал, ее вел инженер Зуев. Костиков, Душкин и др. представили ложный акт и показания, порочащие мою работу, но все это опровергается моими показаниями, экспертизой и фактом испытания разработанных до моего ареста объектов. Повторное следствие оставило отдельные неясные вопросы, как то: мне не дано было представить объяснения (или допрос меня) по показаниям свидетелей, не допрошены свидетели с моей стороны, не выяснен ряд вопросов у экспертов и т.д. Но даже при всем этом моя невиновность очевидна, и тем не менее я осужден «за вредительство» да еще и «троцкизм» сроком на 8 лет лагерей.
Я молодой беспартийный специалист, я честно работал над своим делом, не жалея своей жизни, был дважды ранен на работе, и я не заслужил столь тяжких обвинений.
Прошу Вас отменить решение Особ.Совеш. и дело заново пересмотреть.
23 июля 40 г. С. Королев».
Несмотря на тяжелые переживания, отец не переставал думать и о своей семье, о ее материальном положении. Беспокоясь об этом, он написал 23 июля 1940 г. заявление начальнику Главного управления НКВД СССР с просьбой возвратить жене отобранные у него при аресте деньги и облигации. При этом он ссылался на то, что осужден повторно, но уже без конфискации имущества. Аналогичное заявление было написано им 3 августа 1940 г. начальнику Бутырской тюрьмы с приложением к обоим заявлениям доверенностей на имя моей мамы. И то, что измотанный двухлетним следственно-судебным процессом и тюремно-лагерным режимом человек способен позаботиться о своих близких, о необходимости хоть как-то облегчить их жизнь, говорит о многом. Как ни странно, маме действительно возвратили деньги, о которых писал отец, а также стоимость конфискованных и сданных в госфонд вещей. Лишь пианино и облигации ни возвращены, ни компенсированы не были.
Мама и бабушка не находили себе места от волнения за судьбу отца. Состоялся ли новый разбор дела, вынесено ли решение и каково оно - сведений не было, и это неведение угнетало более всего. Потеряв терпение, Мария Николаевна отправилась в приемную НКВД на Кузнецком мосту и сказала там, что пришла узнать, в каком состоянии находится дело ее сына. Сотрудник ответил, что дело пересмотрено и, возможно, уже завтра он будет дома. Правда, обычно выпускают на рассвете, так что стоит ждать его утром, часов в шесть-семь.
Окрыленная надеждой, бабушка помчалась домой. Наутро отец не пришел, и она снова поехала на Кузнецкий мост. Тот же сотрудник сказал ей, что надо иметь терпение, дескать, не пришел сегодня, придет завтра - надо ждать. Шли день за днем, но отец не приходил, и бабушка позвонила Гризодубовой, которая все время была в курсе дела и как могла подбадривала ее и маму. А тут Валентина Степановна неожиданно сказала, что наступили плохие времена, но все равно необходимо узнать, чем все кончилось. Бабушка снова поехала на Кузнецкий мост, и вдруг тот самый сотрудник, который еще несколько дней назад ее обнадеживал, быстро вышел из-за стола и исчез в двери напротив, сказав, обернувшись, чтобы она обратилась к его секретарю. У нее упало сердце. С каменным лицом подошла она к секретарю, и тот сказал, что ее сын постановлением ОСО задержан, но ему
выдается денежная компенсация за конфискованное имущество и возвращаются права. Бабушка сокрушенно спросила: «Зачем же ему права, если он задержан?» - «Ну что вы, гражданка, - ответил секретарь, - ведь это права гражданина. Он не лишен прав, значит будет иметь возможность участвовать в выборах. И потом вместо прежних десяти лет ему дали только восемь, и из них два года он уже отсидел, значит, остается всего шесть...»
Больше бабушка слушать не могла. Не помня себя, она вышла из приемной и из ближайшей телефонной будки позвонила Гризодубовой. Валентина Степановна сказала, что случилось то, чего она больше всего опасалась и что сама не решалась ей прямо сказать. Повесив трубку, бабушка поехала домой. На лестнице ее окликнула соседка - В.В. Топор, но ей не хотелось никого видеть и слышать. Она вспоминала, что вбежала в квартиру, не отвечала на стук в дверь, а из груди ее вырвался какой-то звук, похожий не то на стон, не то на волчий вой. Этот звук напугал ее саму - она решила, что сошла с ума. В голове стучало одно: ее тридцатитрехлетний единственный любимый сын теперь погиб, и она, мать, не сумела его спасти. Немного успокоившись, бабушка позвонила маме, и она тотчас приехала. Они сидели рядом, свекровь и невестка, как всегда вместе переживая горе, которое теперь еще больше сблизило их после восемнадцати лет знакомства, сидели и думали, что еще можно предпринять. Потом бабушка снова позвонила Гризодубовой. Та пообещала написать письмо Берия и посоветовала обратиться с такой же просьбой к Громову. 13 августа 1940 г. на листке из блокнота депутата Верховного Совета СССР Гризодубова написала ходатайство на имя Берия о пересмотре дела моего отца.
«ДЕПУТАТ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
тов. БЕРИЯ Л.П.
Ходатайствую о пересмотре дела осужденного Королева С.П.
Я его знала в 1927-1928 гг. как хорошего планериста, прямого человека. В дальнейшем слышала о нем как о талантливом инженере-конструкторе.