Копию этого заявления отец вложил в письмо бабушке, однако твердой уверенности в том, что оно будет отправлено и дойдет до адресата, у него не было. Поэтому на всякий случай он оставил себе черновик и, как оказалось, не напрасно. Потому что из лагеря заявления и письма заключенных отправлялись в УСВИТЛ, где проходили цензуру, а затем в большинстве случаев до адресатов не доходили. Предусмотрительно оставленный черновик отцу удалось переслать домой в Москву через освобожденного уголовника в январе 1940 г. и только тогда он попал в Верховную прокуратуру.
В то время как так называемые враги народа не видели конца своим мытарствам, уголовников, как правило, выпускали на свободу по окончании срока заключения, а иногда и досрочно. Отец старался переслать с ними весточки домой. Эти отбывшие наказание преступники и даже убийцы приходили к маме на Конюшковскую. Однажды рано утром в дверь постучал красивый молодой парень и передал от отца короткое, полное грусти письмо. Звали парня Василий. Он отбывал срок за уголовное преступление и жил в одной палатке с отцом. Между ними возникла взаимная симпатия, и отец делился с ним своими мыслями о работе и семье. Василий рассказал, что условия жизни в лагере очень тяжелые, работа изнурительная, питание плохое, письма от родных не приходят. Сергей болеет цингой, но стимулом к жизни для него являются образы дочери и жены - «Наташки и Ляльки». Маме этот парень понравился. Она накормила его и дала на первое время какие-то оставшиеся вещи отца. Когда отец вернулся, он рассказал об этом человеке - единственном, с кем он мог там о чем-то говорить, хотя тот и был уголовником. И еще отец сказал маме, что если у них когда-нибудь будет сын, он назовет его Василием. После этого парня к нам приходили еще несколько человек, тоже уголовников, отбывших свой срок, которых отец просил зайти и просто передать от него привет. Они рассказывали о жизни на Колыме, а мама подкармливала их тем, что было в доме, - ведь благодаря им она знала, что ее муж жив.
Между тем с наступлением холодов работать и жить в лагере стало еще тяжелее. Постоянное недоедание и полное отсутствие каких-либо витаминов делали свое дело. Люди болели и умирали. Состав бригад постоянно обновлялся. Практически всеобщей болезнью, не обошедшей и моего отца, была цинга, вызванная авитаминозом. У него опухли и кровоточили десны, расшатались и стали выпадать зубы, распух язык, начали опухать ноги. Сильная боль не давала открыть рот. Отец очень мучился, ему стало трудно есть и ходить.
Именно в это время в лагере появился Михаил Александрович Усачев -бывший директор Московского авиазавода, где был построен самолет, на котором в декабре 1938 года разбился Валерий Чкалов. После катастрофы Усачева репрессировали, и он оказался на Колыме. Это был мужчина высокого роста, очень сильный физически (в молодости был тренером по боксу) и довольно властный. Благодаря этим качествам он стал среди заключенных своего рода «главным». Но при этом Усачев столкнулся со старостой-уголовником, который был, по существу, хозяином лагеря, поставившим перед собой задачу как можно больше эксплуатировать «врагов народа», освобождать за их счет «своих» от тяжелой физической работы, отнимать пайки, чтобы лучше питаться самому и сотоварищам. Во взаимоотношения между заключенными лагерное начальство вмешивалось мало, и уголовники издевались над людьми безнаказанно. Когда Усачев, прибыв в лагерь, увидел эти безобразия, он возмутился и с согласия лагерного начальства стал наводить порядок. Первым делом он объявил старосте из уголовников, что теперь здесь хозяин он. Для подавления явно выраженного недовольства ему, правда, пришлось применить свои боксерские навыки, так как в разговоре с уголовниками это был лучший язык. После первых «уроков» низложенный староста стал послушным и повел Усачева показывать свое «хозяйство». В одной из палаток староста сказал, что «здесь валяется Король - доходяга из ваших», что он заболел и, наверное, уже не встанет. Действительно, под кучей грязного тряпья лежал человек. Усачев подошел, сбросил тряпки и увидел Королева, которого хорошо знал. Рассказывая через много лет эту историю заместителям отца - Б.Е. Чертоку и П.В. Цыбину, Усачев вспоминал, что в тот момент у него словно что-то оборвалось внутри: перед ним в немыслимых лохмотьях лежал страшно худой, бледный, безжизненный человек. Почему, как он попал в такое положение? Усачев провел едва ли не целое следствие. Выяснилось, что именно староста довел его до такого состояния. Отец вначале показывал свой характер, не хотел мириться с тем, что творили уголовники, не подчинялся старосте, ну а тот применил свои приемы: оставлял его практически без пайки, а когда он уже совершенно обессилел, стал гонять на непосильные для голодного человека работы. В конце концов отец свалился. Усачев обнаружил его вовремя - отвел в медсанчасть и попросил на некоторое время оставить там. Кроме того, он заставил старосту сколотить компанию, которая стала отдавать больному, фактически уже умиравшему моему отцу часть своих паек, организовав ему таким образом «усиленное» питание. Лагерный врач Татьяна Дмитриевна Репьева приносила из дома сырую картошку, из которой отец и другие больные цингой выжимали сок и натирали им свои десны. Еще одним средством от цинги являлся отвар из мелко нарубленных веток стланика: их заваривали в большом чане кипятком и давали пить больным. Других способов лечения в лагере не было. Но благодаря этим мерам отец встал на ноги и на всю жизнь сохранил чувство глубокой благодарности к своим спасителям. В начале 60-х годов, уже будучи Главным конструктором, он разыскал Усачева и принял его на работу заместителем главного инженера опытного завода.
Помимо того что заключенные сами умирали от голода, холода и болезней, их могли лишить жизни действовавшие в УСВИТЛ так называемые расстрельные тройки. Говоря о них, журналист Т.П. Смолина писала: « «Тройка» трудилась в поте лица: в день разбирала до трехсот и более дел. Так, за 2 февраля 1938 г. было «рассмотрено» 309 дел, по 307-ми из них - высшая мера наказания. Прокурор Метелев приехал в 2 часа ночи на прииск Мальдяк и к 6 утра «рассмотрел» более 200 дел, 135 человек приговорил к расстрелу. Никому из арестованных не задал ни единого вопроса».
По счастью, эта участь отца миновала. Но, немного подлечившись в медсанчасти, он вынужден был вернуться к изнурительному труду. Скорее всего, он не выдержал бы эту первую зиму 1939-1940 гг.: цинга прогрессировала, нарастало общее физическое истощение. В довершение всего случился такой эпизод. В одной бригаде с отцом был старик, для которого тяжелая работа оказалась непосильной. Однажды он не смог везти тачку, и бригадир из уголовников, наблюдавший за работой, ударил его палкой по голове. Старик упал. Отец взорвался и, бросив свою тачку, дал бригадиру затрещину. Все замерли в ожидании дальнейшего. Но, к величайшему удивлению отца, подумавшего было, что ему пришел конец, бригадир не сказал ни слова. Возможно, сыграл роль признанный всем лагерем авторитет Усачева, который, как было известно, опекал отца. Эпизод окончился тем, что старику помогли встать и довезти его тачку.
В один из дней ноября 1939 г. рано утром в палатку вошел охранник, назвал фамилию отца и, ничего не объясняя, приказал собираться. Отец рассказывал потом маме и бабушке, как это происходило, а они, в свою очередь, рассказали мне. В первый момент он подумал, что, очевидно, бригадир все-таки пожаловался начальству и его призывают к ответу. Не зная, что его ждет, он стал со всеми прощаться. Когда подошел к лежавшему на нарах заболевшему бригадиру, тот велел отцу снять с себя старье и надеть его новый бушлат. Отец, было, отказался, но уголовник сказал: «Возьми мой бушлат, а свой положи мне на ноги. Не надо лишних слов. Ты, инженер, хороший парень. Я тебя уважаю. Счастливо тебе». И пожал ему руку. После этого все решили, что коль бригадир так ведет себя, ничего плохого случиться не должно. Отец тоже воспрянул духом. Охранник привел его к начальнику лагеря, который объявил ему о вызове в Москву. Отец вспоминал, что был потрясен этим известием. Его не забыли, его вызывают! Значит, появилась реальная возможность освобождения и возвращения к любимой работе и семье.
Заместитель отца в ОКБ-1 М.В. Мельников вспоминал, как в 1960-е годы вместе с академиком Б.Е. Патоном находился в кабинете Сергея Павловича и слышал его рассказ о возвращении из лагеря в Магадан.
Отцу выдали новую шапку, валенки и справку о том, что его направляют по вызову в Москву, подвели к часовому и выпустили за ворота, причем без всякой охраны, так как бежать там было некуда. Его охватило ни с чем не сравнимое чувство свободы и он наивно рассчитывал, что теперь, на воле, все легко и просто, но очень быстро понял, что это не так. Как ни тяжела была жизнь в лагере, он все-таки чувствовал плечо таких же несчастных, которые в минуту жизни трудную помогали друг другу, а тут он оказался один.
Через некоторое время он дошел до большака. Там существовал неписанный закон: кто бы ты ни был, если едет машина и ты ее останавливаешь, тебя не спрашивают, кто ты и куда тебе надо. Ты садишься и едешь, и сходишь там, где тебе нужно. Отцу повезло: удалось сесть в грузовик, следовавший до Магадана, и не в кузов, а в кабину, поскольку водитель ехал один. Вскоре голод дал о себе знать.
На колымской трассе тогда почти не было населенных пунктов, и достать еду не представлялось возможным. Одолевали мысли о хлебе. Поздно вечером они подъехали к небольшому поселению из шести бараков, стоящих торцами к маленькой площади, освещаемой двумя слабенькими фонарями. В центре ее находился колодец в виде домика, как это принято в Сибири - чтобы вода не замерзала. Отец обошел вокруг колодца, открыл дверцу, попил воды, вышел из него и медленно направился к машине. В это время ему вдруг показалось, что мелькнула какая-то тень, и он почувствовал запах свежего хлеба. Он вспоминал, что как собака пошел на этот запах и увидел на лавке перед колодцем завернутую в чистую тряпку круглую, еще теплую буханку ароматного черного хлеба. Это было похоже на чудо. Кто ее положил? Наверное, добрые люди, которые могли предположить, что она пригодится, а может быть, и спасет жизнь голодному путнику. Этот эпизод мне подтвердил Б.Е. Черток, который слышал о нем вместе с А.П. Абрамовым и В.П. Финогеевым от отца во время их совместной поездки в 1960-е годы в Северодвинск. Между тем, отчаявшись в ожидании сына, приговор по делу которого был отменен еще в июне, бабушка 26 ноября 1939 г. написала заявление в Военную прокуратуру, в котором привела выдержки из только что полученного письма отца и вновь просила о вызове его на доследование.
«ПРОКУРОРУ 2-го ОТДЕЛА ВОЕННОЙ ПРОКУРАТУРЫ СССР
БАЛАНИНОЙ Марии Николаевны
(по первому браку КОРОЛЕВОЙ),
прож. гор. Москва 18, Октябрьская ул. д. 38 кв. 236
ЗАЯВЛЕНИЕ
Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР по делу сына моего КОРОЛЕВА Сергея Павловича отменен Пленумом Верховного Суда СССР 13 июня 1939 года с направлением на доследование.
Ныне обращаюсь с просьбой вызвать КОРОЛЕВА С.П. для допроса, о чем он и сам настоятельно просит в своих письмах, утверждая, что он НЕВИНОВЕН.
Он пишет в полученном мною последнем письме: «Я твердо и неизменно верю в Советское Правосудие и в то, что в моем деле разберутся, так как я осужден, будучи абсолютно и ни в чем невиновен перед Советской властью и моей Советской родиной. Обвинение меня во вредительстве, участии якобы в какой-то антисоветской организации и в разделении взглядов ее (п.п. 7, 11 и 8 через 17 ст. 58) - все это от начала и до конца является ложью, вымыслом и подлой клеветой как клеветников, так и арестованных ранее врагов народа с нашего завода. Органы НКВД разоблачили и обезвредили их, но даже и после этого они продолжали свое грязное дело и оклеветали меня. Но, конечно, все дело здесь лишь в том, чтобы этим занялись и при том достаточно серьезно, так как очень много есть вынужденного и целиком ложного, просто напутанного и т.д., т.е. нужно, чтобы был серьезный пересмотр всех материалов. Это, конечно, возможно только в центре, куда и должен быть вызов на пересмотр... А ведь ты знаешь, что моя работа, особенно над моим последним объектом, шла очень успешно, о чем есть абсолютно все данные, что хорошо известно, и что эта работа была для меня дороже жизни. Это было мной доказано не один раз. Повторяю, несмотря на всё очень многое мною пережитое, я бодр и полон веры в торжество правды».
Еще раз прошу о вызове на доследование моего сына КОРОЛЕВА Сергея Павловича и об ускорении расследования этого дела, так как с момента отмены приговора Пленумом Верховного Суда СССР прошло около полугода.
Сын мой находится ныне в бухте Нагаево-Мальдяк.
Письмо сына в подлиннике от 18.VII. (в тексте заявления, видимо, опечатка. Скорее всего - 18.VIII. - Н.К.) с.г., полученное мною 23.XI. с.г., может быть представлено по первому требованию.
М. Баланина
(мать Королева)
26 ноября 1939 г.».
Поскольку теперь, после получения письма отца, его местонахождение стало известно, мама и бабушка отправили ему телеграмму-молнию, заверенную в Верховном суде: «Приговор отменен Целуем Ляля Мама». Они хотели поскорее сообщить ему эту радостную новость, подбодрить его, вселить надежду на скорое возвращение. Но телеграммы отец не получил – в последних числах ноября 1939 г. он находился уже не на прииске Мальдяк, а снова в пересыльной магаданской тюрьме. Это явствует из постановления от 29 ноября 1939 г., подготовленного следователем Быковым, с ходатайством о продлении срока следствия по делу С П. Королева на два месяца, то есть до конца января 1940 г., в связи с длительностью этапирования его из бухты Нагаево в Москву.
« «УТВЕРЖДАЮ»
ЗАМ. НАЧ. СЛЕДЧАСТИ ГЭУ НКВД СССР