Читать книгу «Цикл романов "Отблески Этерны". Компиляция. Книги 1-15» онлайн.

– Вот как, – протянул знавший это не хуже Фельсенбурга командующий и хлопнул ладонью по столешнице. Будто муху убил. – Пришло письмо от вашей бабушки, она желает забрать вас в Штарквинд. Решение мной уже принято, но я хочу знать еще и ваше мнение.

Изображая растерянность, Руппи запустил пятерню в волосы и тут же, «вспомнив» о правилах хорошего тона, отдернул. «Уже принятое» решение сомнений не вызывало: наследника Фельсенбургов последний дееспособный Зильбершванфлоссе при нынешнем раскладе не вернет, даже окажись таковой наследник придурком вроде талигойского Понси. От дорогого родственника можно лишь сбежать, но сбегать Руперт не собирался – бабушкины игры значили меньше последней оставшейся у Дриксен армии.

– Господин фельдмаршал, я не вижу подходящей замены ни вам, ни себе, а следовательно, никому не могу с чистой совестью передать свою должность.

– Вы – наглец, – объявил фельдмаршал, но он был доволен. – Тем не менее здесь вы приносите ощутимую пользу, а в Штарквинде, если герцогиня окончательно сойдется с Хайнрихом, станете опасны. Вот письмо, прочтите и верните мне. Вам следует довести ваше мнение до родных, и вы сделаете это вечером, за пристойным столом, иначе милейшая Элиза решит, что вы не наглы, а пьяны, я же вас в этом пороке поддерживаю.

– Командир роты конвоя на марше пить не может, – «не понял» шутки Руперт и под возобновившийся стук открыл футляр. Писала, несомненно, бабушка, и еще более несомненно истинным адресатом был Бруно. По большому счету фельдмаршалу предъявлялся ультиматум: либо он заканчивает с приграничными делами и поворачивает на Эйнрехт, либо Штарквинд призывает на защиту Хайнриха. Отзыв внука обозначал серьезность намерений, только грозная Элиза все еще не понимала, что желания хоть бы и Бруно на Изломе значат немного.

Ответ сложился с ходу. Внук слишком гордится полковничьей перевязью и тем, за что она получена, чтобы оставить армию и фельдмаршала, которых, по большому счету, из дыры вытащил не кто иной, как Руперт фок Фельсенбург. С благословения ордена Славы, между прочим. Должен же кто-то вытаскивать адмиралов и фельдмаршалов, пока дядя Иоганн стоит, подняв руки, перед расставляющим кесарский мундир портным! Кроме того, у почтительного внука не завершена дуэль с тремя китовниками, и его никоим образом не привлекает мысль искать защиты у гаунау. Медведь, откупившийся от оленя, вряд ли справится с китом, уж лучше сразу сговориться с вороном.

Если Бруно проявит благородство и не сунет носа в чужое письмо, все удовольствие от прочтения достанется семье. Ну а если фельдмаршал решит лично удостовериться в надежности внука кузины, он удостоверится, заодно испытав эмоции, коих лишился по милости разосторожничавшихся Макса с Рихардом. Выволочки Руппи не боялся: Бруно нравились предсказуемые враги и предсказуемые подчиненные, не дерзящий и не клацающий зубами Фельсенбург его бы насторожил.

– Я знаю, что напишу, – Руперт аккуратно свернул письмо, – к утру ответ будет готов.

– Вот как? – пальцы фельдмаршала отстучали пару тактов, предвещая что-то глубокомысленное, но тут карета замедлила ход и остановилась. Бруно раздраженно отодвинул занавеску – в десятке корпусов от конвойных рейтар картинно упирал руку в бок капитан Штурриш, а на земле корячился связанный «синий» без шляпы и плаща.

– С вашего разрешения, – Руппи полез наружу, привычно проверяя, как ходит в ножнах «львиный» клинок. После эзелхардской прогулочки «забияки» как-то незаметно оказались под крылом Фельсенбурга. Вышло удачно, и через пару недель штабные бумагомараки приписали каданцев к охране командующего, только не напрямую, мол, много чести, а через все того же Руперта. Теперь «забияки» рыскали вокруг ползущей к Доннервальду армии, а добычу волокли Фельсенбургу. С Бруно прежде не вылезавший из взысканий наемник предпочитал лишний раз не сталкиваться, а значит, дело не терпело отлагательств.

– Ну? – осведомился у соскочившего с коня каданца Руппи. – Что за спешка?

– Белоглазый, господин полковник, – не преминул помянуть новый чин Штурриш. Бродяга повышению Фельсенбурга радовался больше самого Руппи: ходить под началом пусть и гвардейского, но капитана самолюбивому малышу не нравилось.

– С начала.

– Есть с начала, – с неожиданной злостью рыкнул «забияка». – Семеро мушкетеров из передового полка наладились дезертировать, отстали от своего батальона и укрылись в каких-то поганых оврагах, но мои парни прохвостов заметили. Догнали, попробовали окружить, но эти… мушкетеры заскакали по склонам не хуже горников. Рисковать коняшками мы не стали, перестреляли гадов, и все дела. Вот только этот… полез в драку, не оглядываясь на приятелей. Ну и остался в живых. Пока.

– Штурриш, – непонятное нужно прояснять сразу же, – вы – и не рады стычке? Почему?

– Злюсь, – буркнул капитан. – Уго подбили. Похоже, с концами, а мы к вам вместе вербовались. Вдевятером пришли, после Трех Курганов двое осталось…

– Сочувствую. – Руппи перевел взгляд на дезертира, тот выглядел соответственно своему положению: мундир подран, физиономия в синяках и ссадинах, но на вид вполне вменяем. Угрюм, что и понятно, испуган, насторожен. Ничего необычного, хотя этот, как его, Оксхолл тоже пеной поначалу не исходил.

– Когда брали, как себя вел?

– Правильно вел, – смысл вопроса Штурриш уловил с ходу. – Ощерился, тварь эдакая, глаза выпучил и попер. Пока прикладом по хребту не приласкали, отмахивался, да еще с рычанием! Лошадь Уго напугал, та беднягу под удар и подставила. Мы с этим… возимся, а остальные по круче уходят, ну и пришлось… гм… как уток.

– Дальше понятно, а жить уроду – до ужина. К Вирстену.

– Вот! Пускай его кошки в закате кормят. Тухлыми крысами.

– Это уже не наша забота. – Закон к дезертирам и прежде был суров, но после Эзелхарда Бруно дезертирство объявил еще и государственной изменой, заодно создав Безотлагательный трибунал, разбиравший дела в течение дня. Председательствовавший там начальник канцелярии, помимо вредного характера, был еще и ярым законником, уступая в этом разве что папаше Симону, вот и выносили исключительно смертные приговоры. С полного одобрения Руппи, хотя его мнением никто не интересовался.

Лезть назад в карету смысла не было, а лишний раз любоваться на начальство… Бруно не Олаф, не прежний Олаф! Руппи свистнул, подзывая Морока, рысившего, на зависть рейтарам, рядом с каретой, и вскочил в седло, намереваясь проехаться вдоль штабной колонны и проверить разъезды, однако узреть фельдмаршала все же пришлось. Господин командующий, проявив умеренное любопытство, вылез наружу и потребовал Штурриша. Выслушал, посмотрел на изловчившегося бухнуться на колени преступника, пожал плечами и махнул рукой, мол, везите куда сказано.

– Обычный трусливый мерзавец, – объявил он, – и не надо мне тут про одержимых. Курьер выезжает в восемь утра, к этому часу письмо в Штарквинд должно быть у меня.

– Да, господин фельдмаршал, – заверил Руппи и послал Морока в галоп. Объяснить старому быку, что в бочке, которую он катает, сидит змея, возможным не представлялось.

«У Ирэны остался только брат, – переживал Ариго, – но мы с Валентином в одной армии и не сможем вернуться до весны. Я был бы спокоен, зная, что Вы простили моей жене ее сестру, но не знаю, возможно ли это. Лионель, с которым мы перед моим отъездом в Альт-Вельдер перешли на «ты», дарит нам с Ирэной неделю счастья, но кроме дел и слов есть то, что Вы, желая мне добра, станете держать при себе. Я не из чутких, но моя жена одно лицо с покойной сестрой…»

Жермон умилял. Писем «больше, чем племянника» графиня Савиньяк не ждала, полагая, что в душу и голову счастливчика, кроме Ирэны, влезет разве что война, однако молодой супруг раз за разом брался за перо. Шесть страниц отправленного с дороги любовного рапорта повергли бы мэтра Капотту с его гиеной в праведный гнев. Короткие, рубленые фразы и рефреном – «я ждал именно ее», «я люблю ее», «я всегда буду любить ее», «я буду любить только ее»… Никаких изысканных сравнений, превосходных степеней и редких цитат, зато светло и сильно, ну да солнцу висюльки без надобности. Лампам этого не уразуметь!

«Догорает лампада любви, – услужливо высунулась из памяти вроде бы намертво забытая ахинея, – и сгущается сумрак забвенья, яд печали струится в крови, отравляя восторг единенья!»

О да, яд струился! В крови Пьера-Луи и Магдалы, а утонченная Каролина устраивала поэтические турниры и сетовала на всеобщее огрубление и утрату чувства прекрасного. И еще она осуждала Приддов, пустивших в свой дом вдову Карла Борна. Арлетта тогда жила будто в дурном сне, но запомнила, как Кара подносит к глазам траурный черно-красный платочек и проклинает убийцу. Искренне, ведь разбитые мятежники ставят под удар благонадежную родню.

«Я не желаю их знать, – шептала графиня Ариго, – будь они прокляты! Все! Ты веришь мне?!» Арлетта верила, хотя ей было все равно. Кара проторчала в Савиньяке месяц, она даже пыталась распоряжаться – не дал подоспевший Бертрам. Разумеется, графиню Ариго никто не тронул – в верности Пьера-Луи не сомневались, а Сильвестр был помешан на доказательствах… И все равно Каролина при каждом удобном случае отрекалась от Борнов, аж разорвала на глазах столичных гостей письмо сестры. «Я не могу оскорбить память супруга, – уверяла вдова, – он всю жизнь воевал с Дриксен и запретил бы мне содержать негодяев, сбежавших под крыло врагов Талига!»