«Цикл романов "Отблески Этерны". Компиляция. Книги 1-15»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Забыв не только о своем положении, но и о нравственном долге перед поручившимися за меня достойными людьми, я предлагал своей возлюбленной бежать в Гайифу или Агарию, где надеялся получить место в университете. Каролина Борн, имя которой я не могу более скрывать, понимала всю тщету моих надежд. В ответ на ее сомнения я дошел до того, что обещал укрыть возлюбленную в лесной хижине и добывать пропитание охотой. Каролина была непреклонна – она не желала терять свое высокое положение. Не желала она и прерывать наши отношения, а у меня не хватило мужества сделать это самому.

В 358 году текущего Круга три фрейлины Ее Величества в один день сочетались браком с тремя родовитыми военными. Графиня Борн стала графиней Ариго. Свою помолвку она от меня скрыла. Я узнал о готовящейся тройной свадьбе от слуг и почувствовал себя глубоко оскорбленным. Мои негодование и горе вылились в рондель, который я счел местью. Он в самом деле оказался таковой, став первым звеном злосчастной цепи, оборвавшейся лишь в двадцатый день Весенних Молний текущего года. Я передал свое послание с подкупленным лакеем и получил ответ – Каролина назначила мне свидание. Мы встретились в условленном месте, и я обрушил на невесту графа Ариго множество упреков. Я совершенно обезумел, угрожая ей поочередно смертью, самоубийством и разоблачением нашей связи, которая была вполне невинна и ограничивалась перепиской и двумя поцелуями. Я настаивал на немедленном бегстве, а в итоге согласился на тайное венчание по эсператистскому обряду.

Каролина при всем своем богатстве не имела собственных денег, но за время службы я скопил довольно, чтобы заплатить младшему священнику церкви Посольской палаты. За сорок таллов он тайно нас обвенчал, не зная о женихе и невесте ничего, кроме имен. В молодости я отрицал существование Создателя и Леворукого, но обряд давал мне право на Каролину, и я согласился его пройти. Тем не менее моей женой в полном смысле этого слова она не стала. Я ждал Каролину в условленном месте всю ночь, но она не пришла. Утром младшая сестра Каролины передала мне ее письмо – моя тайная жена заверяла меня в своих чувствах и извещала о том, что мы не можем видеться, так как прибыли ее родители. Она просила меня ничего не предпринимать и ждать известий. Я ждал, пока не увидел ее в свадебном наряде рядом с графом Ариго.

Была осень, шел холодный дождь, а я стоял у храма, где моя жена давала уже олларианскую клятву верности человеку, которого я еще не знал, но уже ненавидел. Не знаю, на какие безумства я бы отважился, но меня свалила мозговая горячка. Две недели я находился между жизнью и смертью, а когда поднялся с постели, то узнал, что молодые уехали в Гайярэ. Я едва не последовал за ними, меня удержала гордость, вернее, гордыня. Каролина даже не написала мне, что ж, я вырву ее из своего сердца. Для меня церковная клятва не значила ничего, я чувствовал себя связанным лишь страстью, которую надеялся побороть.

Прошло четыре года. Падение Алисы косвенным образом задело и меня – я потерял место и был вынужден поступить на службу в нохский архив. Это давало время для стихосложения, но лишало меня уже привычного мне блестящего общества и женского внимания. Мой доход также уменьшился, но это я перенес спокойней, чем потерю свободного входа во дворец. Я любил рассуждать о своем презрении к придворному блеску, более того, я верил в то, что говорил, но на самом деле был тщеславен. Мне нравилось видеть, как на глазах моих высокородных учениц вскипают слезы, вызванные стихами, среди которых были и мои. После измены Каролины я написал двадцать семь посланий «К изменнице». Их переписывали и клали на музыку. Я надеялся, что хотя бы некоторые достигнут Ариго.

Когда я узнал, что Каролина родила сына, я пришел в неистовство, по своему обыкновению выплеснув злобу в стихах. Я опустился до того, что узнал у знакомого лекаря о скрываемых женщинами интимных подробностях и описал разочарование и отвращение поэта, увидевшего изменившую ему возлюбленную, когда та носила ребенка. Леворукий, в существовании которого я больше не сомневаюсь, послал мне вдохновенье, и «Ода брюхатой Клариссе» обрела широкую известность. По ряду не украшающих меня причин я не поставил под ней своей подписи, чем незамедлительно попытались воспользоваться балующиеся пером бездарности, но Каролина узнала и себя, и меня.

Позднее она утверждала, что ею двигала любовь, мне кажется, что тогда это был страх. Страх разоблачения. Каролина решила откупиться от меня и, воспользовавшись тем, что граф Ариго отбыл в Торку, приехала в столицу. Мы встретились. Моя эсператистская жена предложила мне денег и должность в ее родной провинции. Я отказался, и Каролина предложила мне себя. Она уже не была девственницей, ее супруг отсутствовал, к тому же она была с ним несчастлива.

Мы обезумели, но не как люди, а как двое изголодавшихся животных. Через неделю моя жена должна была возвращаться в Гайярэ, в наш прощальный вечер я сам заговорил о должности в Ариго. Каролина обещала и на этот раз сдержала данное слово. Получив приглашение, я сразу же подал в отставку. Меня не удерживали: я не был особо любим собратьями по службе, а желающих занять мое место имелось в избытке. Я переехал в графство Ариго и спустя год стал отцом.

Я был счастлив и горд рождением сына, пока муж Каролины не потребовал, чтобы ребенка назвали Ги, а не Иорам, как хотелось мне. Я еще больше возненавидел человека, который, как мне казалось, украл мою жену, ведь я женился на Каролине первым. Она полностью разделяла мои чувства, но что-то менять было поздно, к тому же нам достало корысти понять, что сын графа в этой жизни добьется большего, чем сын поэта. Второй наш сын все же стал Иорамом, затем родилась дочь Катарина-Леони. Когда малолетнему Жермону Ариго потребовался наставник, Каролина устроила так, что граф Ариго пригласил меня, и я, отринув последнюю гордость, стал домашним ментором. Мы были бы счастливы, если бы не приезды генерала Ариго и не взаимная неприязнь, вспыхнувшая между мной и сыном Каролины от графа.

Я и моя жена (а я всегда считал Каролину своей женой) мечтали о том, чтобы граф Ариго погиб, но он всякий раз возвращался и поднимался в супружескую спальню, а я в своей комнате страдал от унижения и бессильной ненависти. Каролина молила Создателя избавить нас от графа, потом она прибегла к волшбе и попыталась наслать на Ариго порчу. Я не верил ни в милость Создателя, ни в деревенские заговоры, но вскоре граф едва не погиб. Он выжил чудом, но был вынужден выйти в отставку и вернуться в свои владения, окончательно разрушив наше счастье.

Его сын к тому времени уже покинул отчий дом и служил в гвардии. На мой взгляд, он вырос ограниченным, грубым и ординарным молодым человеком, не ценившим то прекрасное, что было создано человеческим гением, и помышлявшим лишь о военных развлечениях. Неопрятный, прожорливый и навязчивый, он был истинным сыном своего отца. Сперва мы с Каролиной произносили эти слова с горечью, позже – со страхом.

Возвращение графа Ариго превратило нашу жизнь в пытку. И раньше невоздержанный и грубый, граф, лишившись любезных его сердцу военных утех, перестал отпускать от себя жену. По ночам его часто мучили боли, и он требовал, чтобы Каролина оставалась с ним в одной спальне. Попытки объяснить графу, что его состояние требует воздержания, ни к чему не привели. В отчаянии Каролина вызвала свою сестру Маргариту, так и не вышедшую замуж. Мы надеялись, что граф обратит внимание на свояченицу, но тот гостью сразу же невзлюбил. Граф Ариго по-своему неплохо относился к Ги, но я даже сейчас не могу назвать его влияние благотворным. Иорама граф не любил, громогласно называя своей неудачей, а дочь не замечал. Все свои чаяния и надежды Ариго сосредоточил на старшем сыне, которого, по его собственным словам, желал «видеть не паркетным шаркуном, а торским офицером».

Мы с женой соглашались с тем, что Жермону отъезд в Торку пойдет на пользу, но граф Ариго хотел подобной судьбы всем сыновьям Каролины. Врачи строжайшим образом запретили ему путешествовать, как верхом, так и в карете, и граф решил вызвать наследника к себе и устроить ему экзамен. Затем графу Ариго пришла в голову мысль совместить встречу со старшим сыном и празднование шестнадцатилетия Ги. Жермона он намеревался перевести в действующую армию, а Ги определить в оруженосцы к кому-то из высокопоставленных военных. Последняя мысль настолько завладела графом, что он не мог ни о чем другом говорить. Я и Каролина с ужасом ждали этого дня, не в силах помешать распоряжавшемуся судьбой нашего сына упрямцу.

До шестнадцатилетия Ги оставалось немногим более полугода, когда граф Ариго получил приглашение на прием в честь дня рождения Его Величества Фердинанда. Сам он ехать не мог, но настоял на том, чтобы поехали Каролина с младшими сыновьями. Я, как наставник, должен был сопровождать мальчиков. Мы были счастливы этой поездкой, казавшейся глотком благословенной прохлады после Заката, в котором мы пребывали с момента возвращения графа. Однако этот глоток счастья оказался последним.

Мы остановились в особняке Ариго на площади Леопарда. Каролина, исполняя волю графа и опасаясь дурного влияния на Ги и Иорама со стороны единокровного брата, навещала сына в гвардейских казармах. В первый же день она вернулась потрясенной сходством Жермона с отцом. Это сходство отмечали все, от командующего гвардией генерала Понси до Ее Величества Алисы, которую Каролина, отдавая дань благодарности, посетила в ее уединении. Я не знаю, кому из нас первому пришла мысль о том, что Ги и Жермон не должны встречаться при посторонних, а меня с мальчиками не должны видеть вместе.

Иорам был еще мал, и его лицо сохраняло детскую неопределенность, но Ги уже сформировался. Наше сходство было очевидным, в то время как в мое отсутствие Каролина могла объяснить внешность младших сыновей своим северным происхождением. Мы решили, что я не вернусь в Ариго, и Каролина написала несколько писем своим друзьям, у которых подрастали сыновья, предлагая мои услуги.

Понимая, что нам суждено расстаться, мы заметались, как часто случается с людьми, которые осознают надвигающуюся беду и пытаются предотвратить потерю самого дорогого в их жизни. Увы, судьба решительно ополчилась против нас. Ее перстом стал генерал Понси, нанесший визит графине Ариго. Увидев Ги и Иорама и поговорив с ними, Понси пошутил, что, если б не всем известная добродетель не покидавшей Гайярэ графини, он бы решил, что у Ариго всего один сын. Мы поняли, что нужно что-то предпринять. В этот вечер мы поссорились впервые с того дня, когда я написал Каролине оскорбительное письмо.

Утром моя жена сказала, что знает, кто нам поможет, и назвала имя графа Штанцлера, в то время еще не ставшего кансилльером. Я хорошо помнил этого вельможу, проводившего немало времени при дворе Ее Величества. Август Штанцлер никогда не пользовался успехом у дам, но охотно оказывал им услуги. У него была репутация человека отзывчивого и готового помочь всем, кто нуждался в его помощи. Я не думал, что Штанцлер сможет найти выход из нашего положения, но Каролина была о нем высокого мнения, и я не стал с ней спорить. Как ни странно, граф согласился нам помочь.

По его совету мы расстались. Каролина с мальчиками вернулась в Ариго, я остался в столице. При помощи Штанцлера мне удалось получить незначительное место в Академии, я надеялся, что ненадолго. Через полтора месяца меня разыскал наш покровитель и сообщил, что все уладилось: Жермон отправится в Торку, не повидавшись с отцом. Граф Штанцлер предупредил, что меня станут расспрашивать высокопоставленные лица и что мне следует выказать свою неосведомленность, но найти способ упомянуть о дурном самочувствии графа Ариго, вспышках необузданного гнева, которые имели место и в действительности, а также о том, что это случалось после получения писем из столицы. О наследнике графа мне не следовало говорить ничего, кроме правды, а именно – что юноша резок, неучтив, не склонен к наукам и дурно влияет на младших братьев. Мы проговорили более трех часов, обсуждая мои возможные показания и вспоминая нашу молодость.

Через два дня меня в самом деле вызвали в Канцелярию Его Величества, где я ответил на заданные мне вопросы. Они не стали для меня неожиданностью, и я видел, что мои ответы произвели на геренция благоприятное впечатление. Последним был вопрос, не слышал ли я от графа Ариго о намерениях лишить старшего сына наследства и титула. Для меня это стало неожиданностью, и я ответил уклончиво. Геренций настаивал, и я признал, что незадолго до отъезда слышал от графа слова, которые можно истолковать подобным образом, но Ариго был очень раздражен, и я могу лишь догадываться, что причиной стало полученное им письмо. От меня потребовали молчать о данном разговоре, что я с готовностью обещал.

Спустя неделю стало известно, что наследник графа Ариго по просьбе отца лишен наследства и титула и отправлен в Торку. Я почувствовал несказанное облегчение и стал ждать известий от моей жены, но их не было. Сперва я думал, что она опасается довериться бумаге, потом мое терпение истощилось, и я начал подозревать худшее. В конце концов я не выдержал и, отпросившись на службе, отправился в Гайярэ.

Мой приезд никого не удивил, а Иорама и Катарину обрадовал. Я узнал, что граф Ариго недавно скончался от сердечного расстройства, что он в конце жизни повредился рассудком и то, что нам казалось несдержанностью, было первыми проявлениями душевной болезни. Я остался в Гайярэ и находился там, пока мое присутствие было оправданно, после чего переехал в Олларию, купил дом и стал жить на выделенный мне новым графом Ариго пенсион.

Каролина почла за благо сохранить от детей тайну их рождения, которую ей пришлось защитить, пожертвовав старшим сыном. Покинув Гайярэ, я следил за судьбой своих сыновей и дочери, но виделся лишь с Иорамом, когда тот велел мне укрыть в моем доме некоторые предметы, и с Катариной-Леони, сообщившей о моем существовании Его Высокопреосвященству Левию и генералу Карвалю.

Я был правдив на суде, но не на исповеди, скрыв от Создателя и слуг Его то, что ныне доверяю бумаге. Я стар и одинок, мои дети и жена мертвы; то, что в молодости мне представлялось важным, оказалось тщетой и миражом. После Октавианской ночи, ставшей истинной причиной гибели моих сыновей, я понял, что за нами следит всесокрушающая и равнодушная сила, равно чуждая состраданию и пониманию того, что нами движет. Я в нее верую, но не могу ее любить, и мне поздно умолять ее о милосердии, да и что может дать Создатель тому, у кого отобрано все? Но если то, что рассказывают эсператисты, хоть отчасти соответствует истине, я хочу облегчить положение моей жены, где бы сейчас ни находилась ее душа, по возможности исправив причиненное ею зло. Именно это желание и смерть моей дочери, чье положение обязывало меня хранить тайну, подвигли меня на это письмо. Я описал случившееся так подробно, как только мог, предвосхищая неизбежные вопросы и желая по возможности избегнуть повторного допроса. Теперь же последует главное, ради чего я взялся за перо.

Я, Горацио Капотта, свидетельствую, что Жермон Ариго не совершил никаких преступлений, навлекших на него гнев отца, но пал жертвой подделанного графом Штанцлером письма и лжесвидетельства своей матери, ее сестры Маргариты и моего. Я свидетельствую, что покойный граф Пьер-Луи Ариго не знал и не мог знать ничего, порочащего сына, и что он не писал никаких писем, кроме вызывавших сына в Гайярэ, а его обращенный в адрес наследника гнев, о котором упоминали непредвзятые свидетели, был вызван якобы нежеланием Жермона покинуть столицу и усилен соответствующими лекарствами. Я готов в любой форме подтвердить вышесказанное пред лицом власти как светской, так и духовной и согласен понести любое наказание за соучастие в клевете и мошенничестве.

Написано в 21–23 дни Весенних Молний 400 года Круга Скал в городе Олларии.

Подписано Горацио Капотта».

3

Арно бы пожалел человека, потерявшего всех, кого любил, и решившегося заговорить не ради себя, а ради оклеветавшей собственного сына дряни. Графиня Савиньяк была из другого теста. Мужчину она не жалела, женщину ненавидела как никого и никогда раньше. Единственной, кого Арлетте стало жаль до несвойственных ей слез, была мертвая Катарина, в одночасье ставшая понятной. Окажись Арлетта дочерью… турухтана и гиены, она бы тоже боролась сразу за себя и за родных. Ненавидя, презирая, но боролась бы. Одна против всех. Совсем одна. Навеки.

– Этого должно быть довольно. – Голос, от которого сорок с лишним лет назад таяли девицы, дрогнул. – Пятно с имени Жермона Ариго будет снято.