Короткий недовольный ответ. Эрих? Или Дитрих?
– Мой генерал?
– К кошкам! Продолжаем…
– …это ошень по-детски – ошень глюпо…
Плохой талиг… Громкий, настырный и плохой. Раздраженный шепот на бергерском… Снова талиг. Принесло же такого! Брюзжал бы по-своему, так ведь нет, нужно, чтоб лошади, и те понимали… Знаток!
– Пфе! И кто только…
Еще парочка атак, и хватит. Все равно толку не будет. И удовольствия тоже, а какой шикарный получался бой!
– …если такой шаг здесь зчитают…
Урчание Катершванцев, бурчанье знатока, достойные лошади вздохи и фырканье… Не слушать! Ты преспокойно спишь под пушечную канонаду, а тут всего лишь бергер. Громкий, невоспитанный, но ведь не пушка же!
– Пфе!.. Это зовершенно против зтравого змысла…
– Па… Што они телают? Што они телают?! Я не могу без злез на такое змотреть…
– … они хотят так воевать?.. Не змешите меня…
Смешить некому – Дитриха или Эриха у стены больше нет. Прочие Катершванцы тоже исчезли. Только ценитель и остался… Может, хоть теперь замолчит? От одиночества.
Выпад Валентина, веселый звон, ретирада… Теперь контратаковать! Проклятье… С таким занудой за спиной Вейзель и тот промажет. Даже по горе. Пора заканчивать… Разрубленный Змей!
– Пять.
– Мой генерал, это случайность.
Не случайность. Валентин на дураков не оглядывался, вот и попал. Молодец.
– Пять, я сказал!
– И это в Талиге теперь называют боем? Если так пойдет тальше, я…
К Леворукому! Пусть бурчит, они доведут разминку… до приличного конца. Придд не слушает, и он не станет… Да что ж такое!
– Пфе…
– Токоле я буду терпеть это безобразие… Это погубит мой шелудок…
– Хватит, Валентин! – Жермон резко шагнул назад и опустил шпагу. – Я не Райнштайнер и не глухой. Пойдемте, представимся этому недовольному господину. Заодно узнаем, чем именно он недоволен.
Последнее оказалось нетрудным, первое – невозможным. Странный бергер встретил хозяев потоком претензий, напрочь сносившим любые попытки вставить хоть слово. Ветерану, а это был ветеран, не нравилось все, от манеры держать оружие до самого оружия, и от постановки ног до общей тактики ведения поединка. Жермон узнал, в чем заключаются ошибки обоих бойцов, насколько низко пало искусство владения оружием, если «такое» считается общепринятым, и куда катится мир вообще и Талиг в частности.
– Ни зилы, ни устойшивости, ни решительности, – вдохновенно вещал плечистый старец, – отни финты, зкачки та крушение труг фокруг труга. Та разве ше так зрашаются! Поверьте многое повидавшему фоителю! Если бы мы так бились у Аустштарм или, еще хуше, – под Гефлехтштир, проклятые гаунау уше тавно обшифали не только наши горы, но и ваш Надор. А как бы ушасно все кончилось у Винтблуме…
Виндблуме… Плечи, седина, норов… Закатные твари, так это не просто Катершванц! Это барон Ульрих-Бертольд собственной персоной. Спустился с гор спасать Талиг… Бедные племянники, простые и внучатые, бедная Западная армия, бедный город Мариенбург!
– Господин барон, вы прибыли…
– Опыт – это замое фажное! Не перебивайте зтарших, молодой шеловек, они фам раскроют глаза, иначе фы так и останетесь неумелым шонглером, который только фоздух мошет звоей иголкой протыкать…
Ариго с тоской покосился на Придда, полковник держался. Больше рядом не было никого, если не считать часовых и денщика с лошадью. Катершванцы сбежали, и осуждать их за это Жермон не мог. Слава младшего брата барона Зигмунда гремела по всему Северу. В молодости он в немереном количестве истреблял врагов Талига, к старости стал ужасом соотечественников. Теперь Жермон понимал почему.
– Фот фы, – перст ожившей легенды едва не проткнул Ариго живот, – шем фы здесь занимаетесь? Кому фсе это нушно…