— Деньги надо раздобыть на карусели и на качели!
— Да, и еще на шпагоглотателя, — сказал Расмус. — Я так хочу посмотреть, как он заглатывает шпагу!
Глупыш дико лаял. Карусели он на всем своем собачьем веку никогда не видел. И не был до конца уверен, что такие вот вертящиеся штукенции имеют право на существование. Кроме того, здесь пахло чуждо и странно; и необходимо было, добросовестно лая, откровенно высказаться и заявить, что он решительно не согласен принюхиваться к такому запаху.
— Слушай, Глупыш, — сказал Расмус, — тебе нельзя кататься на карусели, так что и не мечтай!
Он повернулся к Понтусу.
— Во-первых, мне надо отвести домой Глупыша, — сказал он. — А во-вторых — пожрать.
— В-третьих, нам надо пойти к Юхану Старьевщику и продать металлолом, — добавил Понтус. — А в-четвертых, все-таки сделать уроки.
— В-четвертых, плюнем все-таки на уроки, а в-пятых, нам надо прийти сюда вечером, елки-палки, ой как нам надо сюда прийти!
Так они и решили.
Глава вторая
На самом деле оказалось, что попасть в Тиволи не так-то просто, как думал Расмус. Ему следовало бы знать, что не стоит попадаться на глаза маме. У нее было совсем не такое высокомерно-пренебрежительное отношение к домашним заданиям, как у него. Но голод погнал его домой, и вот он уже сидит за обеденным столом вместе со всеми, а перед ним на тарелке — целая гора свиных сосисок и картофельного пюре.
— Спасибо!
— Никакого Тиволи не будет, пока не сделаешь уроки, — точь-в-точь так, как и следовало ожидать, сказала мама.
«Странный человек — мама, — говорил отец. — Внешне такая прелестная и нежная, а в глубине души — просто военачальница!»
«Во всяком случае, будет так, как хочет мама, — постоянно повторял он, — и это — самое лучшее. Нет никого на свете, кроме нее, кто мог бы командовать глупым полицейским, двумя невоспитанными детенышами и маленькой непослушной собачонкой так, что они этого даже не замечают».
Этот папа! Он и думать не желал, что на свете есть кто-то такой же хороший, как мама.
— Мама заботится обо всем, — говорил он, — обо мне и о детях, о собаке и о вилле, да еще и о саде… Я только сажаю, убираю в саду, поливаю, подстригаю живую изгородь и лужайку!
Иногда он пел ей:
— Мама, милая мама, кто на свете милей…
Но мама всякий раз говорила:
— И вовсе не так, Патрик. «Папа, милый папа, кто на свете тебя милей…» Вот как надо.
И тогда папа отвечал:
— Это не важно, Гуллан[7], главное, что ты такая, какая ты есть.
Расмус тоже думал: «Хорошо, что мама такая, какая она есть, только была бы она чуточку посговорчивей в некоторых вопросах».
— Никакого Тиволи, пока не выучишь уроки, — сказала она, когда все сели обедать.
— Ш-ш-ш, — успокаивал ее Расмус, — нам почти никаких урок…
Тут его прервала Крапинка. Критически посмотрен на его полную до краев тарелку и на миску с пюре и сосисками, которую он почти опустошил, она сказала:
— Послушай-ка! Вот везуха, что ты не прикончил еще и картофельное пюре. Так что, вижу, и для меня тут капелька осталась.
— Ой, прости, пожалуйста, я как-то не подумал раньше. Э-э… Мама, можно мне пойти? Да?
— В кастрюле на плите есть еще, — сказала мама. — Но никакого Тиволи не будет, пока не справишься с уроками.
[7] Гуллан (шв.) — Золотко.