Турецкие генералы и адмиралы в русском плену (XVIII - XX вв.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наиболее известной из таких аудиенций является встреча того же Александра II с маршалом Осман-пашой [90], в ходе которой император не только выразил восхищение мужеством командующего турецкой Плевненской армией, но и лично вернул маршалу саблю, подчеркнув, что она возвращается ему именно для ношения в плену, чем фактически вывел пашу из под действия § 35 им же самим утвержденного Положения о военнопленных[69]. (Все генералы и офицеры противника, которым в 1877–1878 гг. было оставлено оружие, имели право лишь хранить его при себе, но не носить публично)[70].

• Многие пленники почти сразу же обращались к российскому командованию и даже к государю с теми или иными просьбами. Так, одни хотели как можно быстрее известить Стамбул и (или) своих родных о том, что они живы и находятся в плену[71]. Другие, ссылаясь на раны, возраст и не слишком крепкое здоровье, высказывали пожелание быть интернированными в населенные пункты, расположенные вблизи театра военных действий (например, в Херсон, Тифлис и т. п.). Кто-то стремился провести остаток войны в конкретном, дав но интересующем его городе (чаще всего называли почему-то Киев). Кто-то пытался воспользоваться случаем и предпринять «морское путешествие», например, быть эвакуированным из Варны в Одессу на русском военном корабле. А кто-то (как, например, Юсуф-паша [49]) ходатайствовал об истребовании у Порты его гарема, оставшегося на территории, контролируемой оттоманской армией[72].

Сразу же заметим, что последняя просьба не представляла из себя ничего сверхординарного, ибо рассматривалась в то время как частное проявление принципа: «жена следует за мужем». Например, в ходе войн России с Пруссией или Швецией жены военнопленных (в т. ч. и рядовых солдат) при желании без особых хлопот получали паспорта от соответствующих властей и переходили фронт в обоих направлениях. Однако здесь ситуация осложнялась двумя обстоятельствами. Во-первых, история русско-турецкого вооруженного противостояния такой практики вообще не знала. А во-вторых, что самое главное, в Турции Юсуф-паша был официально признан виновником преждевременной сдачи Варны, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По этим причинам представителю МИД России при Балканской армии пришлось довольно долго переписываться со Стамбулом, прежде чем великий визирь и султан Махмуд II «наконец решились выдать это семейство, поставляя каждый раз на вид, что никогда еще не оказывалось подобного снисхождения государственному изменнику». (Поскольку речь зашла о «семействе», нельзя не упомянуть о том, что одновременно с пашой в плен мог попасть и его гарем. Иногда это происходило в ходе полевого сражения. Но гораздо чаще — при штурме крепости. Например, в 1737 г. в результате взятия Очакова были пленены жены двухбунчужного Мустафы-паши [2]: Зейнеп, Айше и Зейнеп, а также трое его детей, зарегистрированных как: «один большой и двое малолетних»)[73].

• Весь описанный выше порядок, конечно же, не являлся незыблемым и мог видоизменяться в зависимости от конкретной ситуации. Начнем с того, что сам факт пленения генерала не всегда означал, что лично он и его имущество оказались теперь в безопасности. Так, после Авлияр-Аладжинского сражения в ходе выработки и подписания капитуляции Омер-паша [76] лишился почти всех своих вещей, которые неустановленные лица похитили прямо из его палатки. (И хотя командование Кавказской армии компенсировало генералу ущерб, преступление это, вероятно, было совершено турками, поскольку на тот момент российские войска еще не вступили в лагерь противника). Вице-адмирала Осман-пашу [61], судя по различным источникам, в течение нескольких часов ограбили дважды: сначала собственные подчиненные, а потом и русский матрос. (Правда, если первое подтверждено свидетельствами многих лиц, включая самого турецкого флотоводца, то последнее основано исключительно на рассказе одного из участников Синопского сражения, который сам очевидцем хищения не был)[74].

Не следует также думать, что все русские генералы непременно искали свидания с турецкими. Да, кто-то из россиян считал личное знакомство с пленным военачальником своим нравственным долгом; кто-то руководствовался чувством естественного любопытства. Но другие, наоборот, избегали такого рода свиданий. А может быть и не находили для них времени. К примеру, нам не удалось выявить никаких данных, хотя бы косвенно указывающих на то, что адмиралы Ф. Ф. Ушаков и Саид-бей [18], а также П. С. Нахимов и Осман-паша [61] вообще когда-либо видели друг друга. Д. Н. Сенявин, правда, встретился с Бекир-беем [27], но очень похоже, что сделал он это вынужденно, т. к. турецкий флотоводец категорически отказывался отдавать свой флаг любому другому русскому офицеру.

Вопросам разоружения османских военачальников тоже далеко не всегда уделялось должное внимание. Например, о том, что у трехбунчужного Ахмет-паши [37] осталась на руках сабля, стало известно лишь по прибытию генерала в Калугу в мае 1811 г., т. е. через девять месяцев после его пленения! Примечательно, что Калужский губернатор не решился самостоятельно изъять у паши оружие, а запросил указания Петербурга. Еще более примечательной выглядит реакция на эту новость тогдашнего Военного министра генерала М. Б. Барклая-де-Толли. «Саблю у Ахмета-паши конечно следовало бы отобрать как от военнопленного в свое время, — написал он в ответе губернатору. — Но теперь отнять оную значило бы усугубить меру того стесненного положения, которое ощущает всякий военнопленный. Сабля его теперь уже не страшна и потому я думаю, что она может при нем остаться».

Впрочем, иной раз из поля зрения российского командования исчезали не только сабли, но и… сами генералы. Так, 12 октября 1877 г., после взятия Горного Дубняка, пленного Хывзы-пашу [83] русские офицеры перепоручали друг другу до тех пор, пока тот не оказался «под опекой» подпоручика А. Ф. Ладыженского. Подпоручику передавать генерала, по понятным причинам, было уже некому, и он «приютил» его на ночь в своей палатке. Утром, когда турка хватились, выяснилось, что… палатка пуста. (Выставить около нее часового почему-то никто не удосужился). У русских началась паника, которая, однако, быстро улеглась, т. к. выяснилось, что ночью паша замерз, и они вместе с А. Ф. Ладыженским ушли досыпать в ближайшую деревню[75].

Наконец, надо признать, что русскими исполнялись далеко не все пожелания османских военачальников. Например, когда тот же Хывзы-паша [83] обратился сначала к генералу И. В. Гурко, а потом и к великому князю Николаю Николаевичу с просьбой дать ему какую-нибудь приличную шинель вместо сгоревшей в бою, он в обоих случаях не получил в ответ ничего, кроме пустых обещаний[76].

• Жилье пленным генералам отводилось, как правило, вблизи Главной квартиры, на биваках гвардейских или лучших армейских полков. Примерно до конца первой трети XIX в. в русском стане для турок нередко разбивали своего рода мини-лагерь, в котором размещался сам паша, а также офицеры его свиты, члены семьи и прислуга. Позднее паши стали занимать специально отведенные им изолированные помещения или отдельные палатки, а чаще — делить кров с российскими офицерами (обычно в чине не ниже полковника), не исключая даже главнокомандующих объединениями. Например, Бекир-бею [27] адмирал Д. Н. Сенявин уступил свою каюту, а Керим-паша [65], вплоть до его отправки в Тифлис, был гостем генерала Н. Н. Муравьева.

Российское командование предписывало подчиненным содержать пашей «под крепким караулом» и «в добром довольствии, чиня им во всем всякое вспоможение». Никаких особых сложностей с реализацией этих требований нами не выявлено. Однако нельзя не обратить внимание на то, что пытаясь сделать «крепкий караул» как можно менее заметным для самих турок и, тем самым, не обидеть высокопоставленных пленников недоверием, русские порой проявляли совершенно излишнюю деликатность. Наиболее разительным в этой связи выглядит эпизод, последовавший за капитуляцией Карса в 1855 г., когда первые три ночи пленные паши почему-то не расседлывали своих лошадей, что дало повод заподозрить их в подготовке к побегу. Как свидетельствует А. С. Корсаков, командование Кавказским корпусом ответило на это тем, что «по три исправных казака были назначены на каждую конюшню, где стояли лошади пленных. Эти казаки имели тайный надзор». Иными словами, вместо того, чтобы предложить пашам перестать мучить животных и расседлать их, российское командование предпочло удвоить на конюшнях число дневальных, тем самым увеличивая служебную нагрузку на собственных подчиненных. (К слову, никаких подтверждений вышеупомянутое подозрение не получило).

К сказанному необходимо добавить, что, находясь в лагере противника, паши хотя и старались без особой надобности не покидать свои жилища, но с готовностью отзывались на приглашения русских совместно отобедать или совершить верховую прогулку и, как свидетельствует современник, «с удовольствием принимали посещение наших генералов»[77]. *

Жалование пашам начислялось со дня их пленения[78]. Что же касается продуктов питания и предметов обмундирования, то за исключением особо оговоренных случаев османы, как и российские офицеры, должны были приобретать таковые за собственный счет. Впрочем, фактические расходы пашей в этот период вряд ли могли быть сколько-нибудь значительными. Русский лагерь предоставлял им не так уж и много развлечений, а питались они зачастую «от стола» российского Главнокомандующего. И даже собственные лошади их (а некоторые имели целые табуны в 15–20 и более голов!) нередко «продовольствовались при армии за счет казны» (Вместе с тем, здесь надо заметить, что к XX в. большинство «пережитков» средневекового рыцарства канули в прошлое. Во всяком случае, в декабре 1914 г. бригадного генерала Ихсан-пашу [104] за обеденный стол уже никто не звал, а сам он был доволен и тем, что ему выдали небольшую денежную сумму и позволили купить себе сыр и хлеб)[79].

• Форма официального обращения российских военнослужащих к пленным генералам принципиально не отличалась от той, которая была принята в русской армии. Трехбунчужный паша и маршал именовались «Ваше высокопревосходительство», а двухбунчужный паша, дивизионный генерал и бригадный генерал — «Ваше превосходительство».

• До назначения высокопоставленным пленникам конкретных пунктов интернирования они могли находиться при Главной квартире. Но гораздо чаще их временно размещали в ближнем тылу армии, например, в таких городах, как Бухарест, Каменец-Подольский, Кишинев, Тифлис, Яссы и др.[80]

Что касается совместных церемоний, проводимых на театрах военных действий, то к числу важнейших из них мы относим:

1) Смотры российских войск с участием османских военачальников.

2) Банкеты, посвященные различным событиям.

3) Торжественный выход из крепости капитулировавшего гарнизона с последующим его прохождением мимо парадного строя русских войск.

4) Отдание почестей паше, приравненному к российскому генерал-фельдмаршалу.

Сразу же оговоримся, что обычные совместные обеды русских и турецких военачальников мы оставляем за рамками данного перечня, поскольку они не несли практически никакой официальной нагрузки и, в сущности, являлись не более, чем средством выражения корпоративной солидарности генералитета обеих сторон.

Возвращаясь к приведенному списку, остановимся на следующем:

1) Названные смотры проводились с целью демонстрации пленным пашам выучки русских войск, их слаженности и высокого боевого духа. Начало этой практике положил в 1737 г. Б. К. Миних, когда после взятия Очакова фактически вынудил Яхья-пашу [1] проехать вдоль парадного строя своей армии, после чего с удовольствием выслушал те оценки, которые паша дал россиянам и которые, конечно же, не могли быть никакими иными, кроме как самыми восторженными. После взятия Хотина, т. е. два года спустя, эта история повторилась с той лишь разницей, что объезд войск Б. К. Миних произвел уже совместно с Колчак-пашой [4] и чинами его свиты, а в финале еще и продемонстрировал знатным пленникам трофейные турецкие орудия.

Правда, церемония эта в российской армии, что говорится, не прижилась. И, видимо, не в последнюю очередь по причине своей моральной и этической двусмысленности. Во всяком случае, генерал А. И. Красовский стал единственным, кто спустя почти столетие решился повторить опыт Б. К. Миниха (правда, в гораздо более мягкой форме), пригласив на смотр своих войск Хаджи Ахмет-пашу [53] и Серт Махмуд-пашу [54], плененных им при взятии Силистрии 18 июня 1829 г.

2) Примерно то же самое можно сказать и в отношении происходивших на ТВД совместных торжественных обедов, которых в истории русско-турецкого вооруженного противостояния мы насчитали лишь три. Первый состоялся 26 июля 1737 г., в день тезоименитства императрицы Анны Иоанновны, и участвовали в нем как сам Яхья-паша [1], так и чины его свиты. Еще два, посвященные взятию Измаила, были организованы 13 и 15 декабря 1790 г. генералами О. М. Дерибасом и П. С. Потемкиным[81], соответственно, пригласившими к столу группу высокопоставленных турецких чиновников во главе с комендантом павшей крепости трехбунчужным Мегмет-пашой [21]. (Стремились ли названные военачальники подражать Петру Великому, чествовавшему после Полтавской победы пленных шведских генералов, или сделали это по каким-то иным причинам, осталось невыясненным).

На всех перечисленных банкетах турки, по отзывам современников, «казались довольными», «некоторым образом участвовали во всеобщей радости» и даже поднимали бокалы за здоровье российской императрицы. Однако вряд ли все это служило выражением тех чувств, которые они в действительности испытывали.

3) Торжественный выход гарнизона из крепости с последующим его прохождением вдоль парадного строя российских войск эпизодически практиковался во время «почетных» капитуляций и, в сущности, представлял собой взаимное воинское приветствие военнослужащих обеих армий. В условиях же «обычной» капитуляции этот ритуал был применен лишь единожды, 16 ноября 1855 г. при сдаче Карса. На этот раз основная его особенность состояла в том, что турки должны были публично передать русским свои знамена. По некоторым данным, генерал Н. Н. Муравьев пытался сгладить этот деликатный момент и запретил войскам кричать: «Ура!». Однако приказ этот остался невыполненным.

4) Наконец, что касается отдания воинских почестей на уровне российского генерал-фельдмаршала, то за всю историю русско-турецкого вооруженного противостояния такой привилегии удостоились лишь два османских военачальника: трехбунчужный Яхья-паша [1] и маршал Осман-паша [90][82]. (Впрочем, сразу же оговоримся, что за пределы театра военных действий эта привилегия не выходила, ибо внутри страны российское политическое руководство категорически не приветствовало никаких почестей пленникам. Так, в октябре 1737 г., накануне прибытия в Новгородскую губернию сераскира Яхья-паши [1], Анна Иоанновна акцентировала внимание главы региона на том, что «по приезде его, сераскира, в Новгород, Вам оному, яко пленному, никакого приема чинить или визита отдавать не надлежит, но токмо потребно осведомиться у определенного для препровождения оного офицера не имеет ли он, сераскир, в каких припасах на путь его от Новгорода до Санкт-Петербурга нужды. И чего он потребует, то все искупя, Вам к тому офицеру отослать»[83].

Примечательно, что в декабре 1877 г., т. е. ровно 140 лет спустя, Военный министр Д. А. Милютин написал, по сути своей, то же самое и в отношении маршала Осман-паши [90]: «Высочайше повелено дать знать военному и гражданскому начальству в Харькове, что отнюдь не следует допускать каких-либо почетных встреч или почестей ожидаемому в Харькове военнопленному Осман-паше, хотя государю угодно, чтобы обращение с ним было учтивое и чтобы доставлены были ему необходимые удобства в обстановке»[84].)

Завершая настоящую главу, полагаем небезынтересным отметить, что некоторые русские офицеры использовали пребывание пашей при армии для того, чтобы написать биографические очерки об этих людях. Наиболее известными из документов такого рода являются очерки о трехбунчужном Пегливан-паше [31] и вице-адмирале Осман-паше [61], составленные, соответственно, майором П. А. Чуйкевичем[85] и капитан-лейтенантом Г. И. Бутаковым[86] (См. Приложения 3 и 4).

Глава третья

Порядок эвакуации и география интернирования

[69] § 35 «Временного Положения о военнопленных Восточной 1877 года войны» от 5 июля 1877 г. гласил буквально следующее: «Военнопленным безусловно (Sic! — В.П.) воспрещается носить оружие».

[70] РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 2038. Л. 199; НИОР РГБ. Ф. 169. К. 5. Д. 9. Л. 86, 158; Боратынский М. А. Год в походе. Воспоминания участника рус. — тур. войны 1877–1878 гг. — Тамбов: Зем. тип., 1903. — С. 20; Stanley F. From St. Petersburg to Plevna. — L: Richard Bentley and son, 1878. — P. 241; Московские ведомости. 1877. 14 нояб. С. 3.

[71] Такие письма российским командованием принимались довольно охотно и чаще всего передавались через парламентера коменданту ближайшей турецкой крепости. Правда при этом русские обычно не упускали случая возложить обязанности парламентера… на опытного и наблюдательного инженера-фортификатора (См., например: Сборник военно-исторических материалов… Вып. XI. — С. 196–197).

[72] РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2117. Л. 13; РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 2188. Л. 2; ЦГИАК Украины. Ф. 533. Оп. 2. Д. 327. Л. 109; ОР РНБ. Ф. 550. ОСРК. F.IV. 618. Л. 88об.; Сборник военно-исторических материалов…. Вып. XI. — С. 106; Вып. XV. — С. 35; Император Николай Павлович и гр. Дибич-Забалканский. Переписка 1828–1830 гг…. — С. 156; Описание русско-турецкой войны 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. Т. 8. Ч. 1… — С. 47; Газенкампф М. А. Указ. соч. — С. 218; Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами с 1769–1774 г… Т. 2. — С. 166, 336; Санкт-Петербургские ведомости. 1789. 13 марта. С. 305–306.

[73] РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Д. 50. Л. 92–93; РГАДА. Ф. 15. Оп. 1. Д. 231. Л. 7–8, 11, 43; Ботьянов И. В. Пребывание императора Николая Павловича на Черноморском флоте в 1828 году. (Извлеч. из журн., веденного Ботьяновым, чиновником М-ва иностр. дел, состоявшим при адмирале Грейге в 1828 и 1829 г. во время военных действий под Анапою, Варною, Сизиполем, Мисемвриею и проч.) // Морской сборник. — 1869. — № 8. — С. 24–25; Петров А. Н. Вторая Турецкая война в царствование императрицы Екатерины II… Т. 2. — С. 21–22.

[74] РГА ВМФ. Ф. 13. Оп. 1. Д. 3. Л. 338–340; Кишмишев С. О. Война в Турецкой Армении 1877–1878 гг. — СПб.: Воен. тип., 1884. — С. 388; Майстренко А. Синопское сражение 18 ноября 1853 г. Рассказ матроса. Лит. запись и ред. Н. П. Сокальского // Современник. — 1856. — Т. 56. — № 3. — С. 78–79.

[75] Берс А. А. Воспоминания офицера л. — гв. Преображенского полка о походе в Турцию в 1877–1878 гг. — СПб.: Тип. т-ва «Общ. польза», 1898. — С. 55.

[76] Голос. 1878. 24 янв. С. 4.

[77] РГА ВМФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 10. Л. 9-10; Сборник военно-исторических материалов… Вып. XI — С. 86; Вып. XIV — С. 112, 126; Броневский В. Б. Указ. соч. — С. 165; Корсаков А. С. Воспоминание о Карсе // Русский вестник. — 1861. — № 8. — С. 422; Кишмишев С. О. Указ. соч. — С. 388; Муравьев Н. Н. Указ. соч. Т. 2. — С. 228; Писарский И. Указ. соч. — С. 160, 165; Шаховской Л. В. Указ. соч. — С. 130–131; Кавказ. 1855. 7 дек. С. 422.

[78] Вопросы финансового, продовольственного и вещевого обеспечения пашей здесь нами подробно не рассматриваются, поскольку им посвящена значительная часть Главы 3 и Главы 4 настоящей работы.

[79] РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2648. Л. 11; Миловидов Б. П. Турецкий «генералитет» в России в 1809–1813 гг… — С. 32; Latifl. Bir serencam-i harp: harb-i umumi safahatina ait hatirat — Ankara: Kiiltiir ve Turizm Bakanligi, 1988. — S. 10.

[80] РГИА. Ф. 1286. Оп. 38. Д. 153. Л. 249–250,263,267; Ф. 1329. Оп. 1. Д. 65. Л. 94–95; Д. 68. Л. 442–443; Д. 85. Л. 18; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1391. Л. 12–13; Д. 2117. Л. 15, 18, 34; Д. 2649. Л. 1, 4–5; Д. 6907. Л. 169; Ф. 395. Оп. 110. 1855. 2-е Отдел. Д. 360. Л. 2; Ф. 400. Оп. 3. Д. 2038. Л. 129,131; РГА ВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 5429. Л. 1; АВПРИ. Ф. 89. Оп. 1. Д. 38. Л. 8–9; ЦГИАК Украины. Ф. 533. Оп. 2. Д. 327. Л. 109; Д. 500. Л. 388–390; Ф. 1710. Оп. 2. Д. 893. Л. 3–4; Сибирская правда. 1915. 17 янв. С. 2–3.

[81] Речь идет о Павле Сергеевиче Потемкине, дальнем родственнике Григория Александровича Потемкина.

[82] Сборник военно-исторических материалов…. Вып. II — С. 177; Вып. XV — С. 38; Антинг И. Ф. Указ. соч. Ч. 3. — С. 178; Газенкампф М. А. Указ. соч. — С. 214; Гейрот А. Ф. Описание Восточной войны 1853–1856 гг. — СПб.: Тип. Э. Гоппе, 1872. — С. 255; Демидовский Н. М. Указ. соч. — С. 174; Дондуков-Корсаков А. М. Указ. соч. — С. 363; Ладыженский. Осада Силистрии в 1829 году. (Письмо к другу). — СПб.: Тип. Н. Греча, 1829. — С. 81, 84; Лукьянович Н. А. Указ. соч. Ч. 3. — С. 228–230; Миних И. Э. Указ. соч. — С. 61–62, 76–77; Нащокин В. А. Указ. соч. — С. 249, 255; Писарский И. Указ соч. С. 160, 168–169; Струков А. П. Из семейной хроники. Мои воспоминания о турецкой войне 1877–1878 гг. // Русская старина. — 1914. — № 4. — С. 105; Цебриков Р. М. Указ. соч. — С. 60; Кавказ. 1855. 30 нояб. С. 412–413; 3 дек. С. 417; Московские ведомости. 1856. 3 янв. С. 5.

[83] РГИА. Ф. 1329. Оп. 3. Д. 3. Л. 273–274.

[84] РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 2038. Л. 262–263.

[85] Впоследствии генерал-майор, один из основателей русской военной разведки.

[86] Впоследствии известный адмирал.