— Вы же продаете вино!
— А вы картошку, если не ошибаюсь. Что, впрочем, кажется, не принесло вам много денег.
— Мы просто не экономили, мы — не деревенщины какие-нибудь, когда я дома сказала, что у вас всегда хлеб на столе, Эгон удивился: «Они, что же, крестьяне?» Эгон! светлая прядь, пухлые губы, выстрелил в себя по неосторожности, когда чистил ружье! нет, оставьте меня в покое с вашим яичным делом, продавайте, покупайте, делайте что хотите.
Куры перестали нестись ровно в тот момент, когда их в вагонах доставили в пункт назначения. С взъерошенными декабрьским ветром крыльями они носились по белоснежным перьям, устилавшим пол в курятниках, перьям ангелов, куры-то все были рыжие, как осенние листья.
— Понимаете, с сентября кладка яиц уменьшается, а в декабре с наступлением холодов полностью прекращается. О! простой арифметический расчет, я бы хотел показать вам результаты прошлого года, выгода очевидна.
Он что-то искал, ворошил бумаги, переставлял бюст, водил руками по столу. Ладно! Гермина, гренадер, оказалась совершенно неспособной разводить в этом чертовом Поссесьон кур с полосатыми трехпалыми когтистыми лапами, кур до того жестких, кстати говоря, что раньше в краях с зыбучими песками их использовали при строительстве домов, закладывали по углам фундамента и возводили стены на их твердых как камень спинах и шеях.
— А знаете что? мы яйца заморозим! — вдруг радостно и так громко крикнул он, что последняя муха, очнувшись, поспешила улететь прочь. — Мы закупим вагоны замороженных яиц в июне и… догадываетесь? вскроем вагоны и начнем продавать яйца, Когда куры опять перестанут нестись. В декабре, в январе. Вот и все! А курочки пусть себе едят и гуляют, и ничего больше.
Он придавил ногтем блоху, развел руками. Действительно: ничего больше. Пустые гнезда в курятниках, курочки прогуливаются парами, кудахчут, бестолково поклевывая бело-серый помет. В том году декабрь выдался мягким, как месяц движения соков, наконец, кому-то удалось изменить порядок времен года, свободные теплые воды бежали к югу и северу. Пожалуй, только луковицы тюльпанов под землей, непонятно для чего накрытой еловыми ветками, не чувствовали волшебной погоды. Людей потянуло из дома в сад, весна пришла? мы, что же, не заметили, как наступил апрель? вроде и деревья без листьев, и красное солнце рано садится за черные ветки, но белка, обманувшись, крадет для своего гнезда шерсть из висящего на окне шарфа тети Урсулы-Поль. Что касается вагона с яйцами, никому не нужный, он так и стоял на запасном пути.
— Да, да, признаю, нас постигла неудача, именно в этом году, сейчас, в декабре, вопреки всем прогнозам, яйца почти не подорожали, бизнес есть бизнес, правда? Полагаю, надеюсь, вы, сосед, не храните все яйца в одной корзине? Ха! как я смешно выразился: «не храните все яйца в одной корзине». Не поняли? мы занимались продажей яиц, дело провалилось, а я говорю: «Надеюсь, вы не храните все яйца в одной корзине?»
Откинувшись на спинку кресла, он хохотал, постукивая по зубам ножиком для разрезания бумаги, потом резко остановился, вспомнив о дочери-графине, собравшейся разводиться, вот и она, явилась не запылилась, центр вселенной: папа, папа, на помощь, сожалею, надеюсь, ваши убытки не слишком велики… делайте, как я, не кладите… вы уходите? Жемс! шляпу мсье. Впрочем, у меня возникла новая превосходная идея: поднимать затонувшие суда, только никому не говорите, я с вами делюсь по секрету, еще никто не в курсе, мне дядя-судовладелец подсказал. Да и мой отец был судовладельцем. Откуда бы этому придурку знать, что мой отец… Нет? вас это не интересует? вы надеваете пальто в такую жару?
Он шел мимо проданной фермы: да, жаль, конечно, что по ночам нас больше не баюкает журчание фонтана. Но главное, теперь не надо думать ни о крыше, ни о налогах, ни об исках. Опять эта Арлет!
— Что вы хотите?
Остановился, оперся на трость, поставил ноги на ширину плеч.
— Что вам угодно?
— Гонтран! Умоляю, прокатите меня еще разок на машине. Последний раз. А если нет…
…Мне терять нечего, предупреждаю вас. Подать милостыню этой хнычущей нищебродке? но милостыня продлевает жизнь, стоит ли оказывать медвежью услугу? Не лучше ли оставлять умирать на тротуаре всех этих побирушек? полюбуйтесь на нее, ползает теперь у моих ног, quite disgusting[40], убожество, побирушка, по-другому не скажешь, слезами умывается, хватает меня за колени, как будто я один во всем виноват. Отцепив колючку-ежевику, он удалился в страшном раздражении, красавец, благородный муж, Гонтран Будивилль из поместья Поссесьон. Оказаться в подобной ситуации, и почему, позвольте спросить? правильно я сделал, что остался в семье. Но эта негодяйка на все способна. И надо же звонить ей из соседнего городка, сейчас, когда виноградарь настаивает на встрече! Катон, слегка подкрасившись, ждала с бьющимся сердцем. Зазвонил телефон, его голос: любовь моя, все забыто. Это Жюль Вернэ вам звонит… Нет, это не… это ты, любовь моя. Он вам передает, что ему больше не нужна картошка, больше никогда… Конец. Убийца вышел из здания почты с довольным видом: сломанный автомат вернул ему четыре су, букет фиалок для Гермины. Хотя нет! пожалуй, полбукета, цены растут. Убить кого-нибудь гораздо труднее, чем можно подумать, если ты — не жена или не кухарка будущей жертвы, ну, найдешь ты сентябрьским днем в темном сыром лесу, где каждый след глубоко и надолго отпечатывается в земле, бледную поганку, ну будешь хранить ее в банке за водосточной трубой у окна, напротив которого сушится белье, выстираешь в перборате, а снимаешь черное от каминной копоти — зато у счастливой соперницы теперь стиральная машинка! — как, скажите на милость, подбросить поганку в суп или в соус с лисичками?! она завернула поганку в платок, Пятницы в ярких гирляндах уже приближались к священному камню, трясогузки пили дождевую воду из чаш для жертвенной крови, правда, в замке есть еще кастелянша, пристегивающая воротнички господину Робинзону… вот собственно и она, идет по улице, пышные формы обтянуты красивым зеленым платьем, упавшим ей с неба, две дырки для рук, одна для головы; не находите ли вы, Гермина, что наша милая Роза, наша незаменимая помощница в хозяйстве, похожа на Колетт? — Колетт? — Ну да, Колетт, французская писательница, взгляните же, Гермина… растрепанные волосы, раскосые глаза, разве нет? — может, этим путем, через кастеляншу, накормить его бледной поганкой… Убийца, простой смертный Гонтран поднимался по улице к сверкавшему как на рождественской открытке замку, сезон охоты закончен: двадцать четыре зайца, две косули, шесть кроликов с виноградников, уже несколько лет подряд вместо того, чтобы преподносить охотничьи трофеи в подарок кое-кому из знакомых банкиров, он продавал их в рестораны через крестьянина в черной вышитой блузе с зауженными на запястьях рукавами, из тех, что стоят на пороге деревенского трактира со связкой кроликов, как тюремщики со связкой ключей. Весь город торопился посмотреть в дверное окошко на Катон, сидевшую с застывшим взглядом и сжатыми кулаками на убогой кровати рядом с ведром, и посмеяться! Десять тысяч литров в этом году, при том, что половину виноградников восстановили, может, лучше было переждать филлоксеру, поднять черный флаг, но не выкорчевывать? К счастью, хоть история с Арлет закончилась, а то бегал бы сейчас, как собака из французской книжки, которой дети привязали на хвост кастрюлю, кастрюля, вот она кто. Алюминиевая. Ловко она его одурачила, хорошая все-таки была идея с картошкой: кар-кар-кар-тошка, дешевый овощ, крошка; он, напевая, искал ключ от гаража. Дешевый, но Гермина с ее запросами… опять она… кастрюля! О! Гонтран, ты меня больше не любишь? Что ей надо, черт возьми? она прошмыгнула через полуоткрытые ворота гаража, словно ящерица между кустиками папоротника, равнодушное к музыке существо, одно из тех, кого благородный, любезный Гонтран гипнотизировал взглядом. Кастрюля говорила, переливала из пустого в порожнее: вы клялись, что любите меня больше всех на свете — Гермина, несмотря на неурожайные годы, наотрез отказывается сократить штат прислуги — что я — ваша настоящая жена, что мы состаримся вместе — мы с нашей кухаркой скорее состаримся, хоть она ворует и прячет бутылки с хорошим вином под раковиной, — как можно перестать любить, если любишь? Две горничные, садовник, домработница, то есть помощница, как она сама себя называет… забавно, она и вправду похожа на Колетт — Второго июня вы положили в машину целую охапку цветов.
— Ни в какие рамки… Черт побери, что скажет Гермина, если увидит нас? Она умрет на месте или заберет приданое и вернется к своим Юнкерам.
Ладно, сидите тихо в машине, полчасика покатаемся, подождите, я время засеку, но это в последний раз, вы больше ничего не будете у меня просить, ни телефонных звонков, ни прогулок на машине! о! я и так слишком добр, что вы делаете? она ужом переползла на переднее сидение. Неблагодарная! змея, которую я пригрел у себя на груди! Я, конечно, не стану сейчас ссору затевать. Мы проедем по горной дороге, и через полчаса вы сядете в поезд и вернетесь домой.
Возьмите, наденьте мою шляпу. Пусть я простужусь. Люди примут вас в шляпе за одного из моих работников. До чего же странно ехать в его дорогой «Борсалино» с металлической бляшкой с инициалами, с кожаной подкладкой, пропахшей потом! Любимый! — Дорогой, конечно, я знаю, что это — дальняя родственница, и потому все останется в семье, но… — Боже! мой кузен Анри! Вон тот человек, проехавший мимо нас на лошади.
— Нет же, это продавец угля с улицы дю Лак.
— Вы ошибаетесь, с чего вы взяли? Что? Что вы там говорите? что это не мой кузен Анри? ну, послушайте, вы же не знаете…
Когда они пересекали полосу леса, тянувшуюся вдоль города, на дорогу прямо перед ними вылетела сова, совершенно белая в свете фар. Озеро было близко, по ощущению слева, там, где на огромном пространстве нет ни городов, ни деревень.
— Черт побери, бывают же в жизни приятные моменты. — И он поднял верх машины, чтобы впустить октябрьский ветер, пахнущий суслом. Напрасно он не остановился, дорога петляла между горной стеной и ограждением, иногда видно было только небо, иногда то с одной, то с другой стороны открывался целый мир, Катон-Арлет воспользовалась секундой, когда он отвлекся, крутанула руль, машина правым боком взрезалась в гору, отлетела, пробила невысокое ограждение слева и понеслась, переворачиваясь, вниз по виноградникам. Катон, на голове мужская шляпа, умерла на месте. Думали, убийца тоже погиб, но в больнице заметили, что он еще дышит. Ццц, это должно было случиться, — цыкала Гермина, рассеянно пересчитывая купюры в бумажнике покойного. Покойного? нет, врачи вернули его в замок, слепого, взбешенного квохтаньем gushing[41] тети Урсулы-Поль: «Мой бедный Гонтран! значит, ты и эта очаровательная Арлет любили друг друга? Разлука стала невыносимой, вы только вместе могли быть счастливы… — счастливы, что для слепого счастье? — и решили умереть в один день, в один час! Она поставила на прикроватный столик повидло, которое делала сама и по слухам на продажу — продавала повидло? Тетя Урсула-Поль?! Он ходил, вытянув руки вперед. Кто здесь? черт побери! кто здесь?
— Только я.
— Кто — я?
— Ну я, дневная помощница. Она приготовит вам шезлонг, мы вас усадим в глубине сада.
— Оставьте меня!
Он в отчаянии уходил, он был бы похож на слепых летучих мышей, но те в полете, мягком, быстром, загадочном, не врезаются ни в секвойю со старыми гнездами на ветвях, ни в пурпурный бук, ни в разбитые сердца. Он шел прямо, спотыкаясь о клумбы, выложенные камнями, бедный мсье, как бы ей хотелось вести его под руку, ухаживать за ним, обнимать, прижимать его голову к широкой bosom, обтянутой зеленым шелком. Ах! не ценим мы здоровье, пока его имеем.
— Уберите все эти клумбы, черт побери! Где я? Кто до меня дотронулся?
Чья-то пухлая рука пролезла ему подмышку, прижала его руку к пышной груди. Красивая мужская рука, рубашка в полоску, красивые черные волоски на запястье!
[40] Quite disgusting (англ.) — довольно отвратительно.
[41] Gushing (англ.) — сентиментальный.