— Ладно, предположим, Сильвия умрет через пару дней, и мы, естественным образом, получим главное право наследования.
— Ой ли! Ой ли! А про Оноре вы забыли? Это ее сын… сын… одно название…
Вернись, Оноре, сынок. Когда ты возвращался на своем корабле позже, чем обещал, у меня сердце останавливалось.
— Во время родов… мы с Гюставом и несчастным Гастоном ждали в соседней комнате, следили, чтобы этого полукровку не подменили.
— Именно, именно.
— Крики ужасные, господи-боже! О! сразу было понятно, что Сильвия — женщина неблагородная. Такие цыганки, как она, рожают под забором, встают и занимаются дальше своими делами. В общем, нужны доказательства смерти Оноре.
Вернись, Оноре, мой сын! Я наизусть выучила твои письма из Китая: твой корабль плывет по рекам с белыми цветами, похожими на наши водяные лилии, но до того прочными, что по ним разгуливают китайцы в желтых платьях. Оноре! Вернись, даже если башмаки твои полны песка. Разве я ругала тебя когда-нибудь за мокрые следы на паркете в гостиной?
— Хоть один из вас знает, сколько времени требуется, чтобы признать умершим без вести пропавшего? Десять лет. О! надо отдать мне должное, я сделал все, что мог. Когда он здесь на берегу строил корабль со стеклянным дном, я чувствовал, что это опасно. Для него, разумеется. Я старался отвадить его от озера, оплачивал ему походы в горы, вы даже об этом не подозревали. Без гида, конечно, у них бешеные цены, но он очень спортивный, наш Оноре…
— … и всегда возвращался к своим рыбам и ракушкам.
Оноре, темная прядь, смотрел на дядю Гонтрана, идущего вдоль берега: пальто на целый палец короче, чем надо, за спиной трость, доставшаяся в наследство от несчастного Гастона, трость с золотым набалдашником, уж кто-кто, а дядя Гонтран набалдашник никогда не потеряет. Да, обручальное кольцо пришлось распилить у ювелира Виктора, когда палец от холода деформировался. Отопление? центральное отопление со стенами в метр толщиной? Даже не думайте, моя дорогая. К тому же скоро изобретут солнечные батареи. Холодными весенними ночами он наведывался в сад к розовым ландышам, проверял, сменила ли кастелянша butler[37] в полночь. Если нет, он ничего не заплатит за вахту.
Вернись, Оноре. Я скоро умру. Где тебя искать?
— Все деньги Будивиллей уходят на этот чертов корабль! О! через десять лет из нас песок посыплется! Ты, Валери… куда она? Исключительно между нами говоря, клянитесь, что ни одной живой душе не скажете, но согласитесь, после несостоявшейся помолвки с Гастоном наша Валери немного тронулась умом. Определенно. Не знаю, благоразумно ли с нашей стороны оставлять ее наедине с прикованной к постели Сильвией, да, да, вы скажете, что с Сильвией все самое худшее уже случилось, но это не повод, чтобы Валери ее прикончила, вы помните тот день, когда Валери вернулась из города очень поздно и с перевязанной рукой вдобавок: ее в полицию забрали за то, что зонтиком разбила витрину багетной мастерской под вывеской «В чудесном прошлом».
Оно, это прошлое, совершенно бесчеловечно, стена скал без единой расселины, возвышающаяся у вас за спиной, а на самой вершине — огромная голова с закрытыми глазами; ах! если бы я могла вернуть те каникулы с Гастоном! если бы я его оставила… разрешила… А мы на другом конце земли, если бы мы хватились и отвели нашего ребенка домой, когда начало темнеть! и вот девочка, игравшая со спичками, — в кольце огня, скребет ногтями каменную стену, ее платьице вспыхнуло из-за урагана «Европа», родившегося на наших лугах, поднявшего в воздух стреноженных мулов и идущего по всему грозовому поясу земли, нет, нужно заткнуть уши, зажмурить глаза и не смотреть ни на мчащихся по небу мулов, ни на церковных петухов, оторванных Европой с колоколен, ни на разлетевшиеся секретные документы по делу последнего мятежа, ни на человека в красной военной форме, который, не дрогнув, смотрит на свой только что отрубленный кулак, валяющийся в пыли, нужно сосредоточить все внимание на взволнованных Будивиллях, они собрались в гостиной умирающей этажом выше Сильвии, которая с трудом поворачивает голову в длинных цвета красного дерева кудрях к Валери, когда-то по пятам кравшейся за ней с Гастоном по жасминовой аллее, видно Валери на роду было написано прожить лучшие годы жизни тет-а-тет с матерью в боа из перьев озерной птицы: «Пока я жива, у моей дочери не будет платьев с карманами».
— Вот сестра Берта. Ты поднимешься с ней, Валери? Я всегда говорил, наша Валери — святая, хотя в ней нет, ну совершенно нет…
— Хватит, Сиприен!
— … физической силы для такого рода деятельности.
Сестра Берта поднимала больную, переворачивала на живот, мыла, пудрила. Валери стояла у подножья кровати, скрестив руки на тощей груди.
— Оох-ах, оох-ах, что вы говорите, Сильвия? чтобы я ушла? Нет, нет! находиться здесь, рядом с вами, — мой долг.
Валери, глубокие морщины, волосы как металлическая губка, старея, чернела, потому что жизнь у нее была трудная: для умерщвления плоти, из экономии и чтобы лишний раз не видеть этой назойливой кастелянши, она сама ходила за дровами в сарай и каждый раз, открыв дверь, получала в награду ароматы леса и мхов, исходящие от деревьев даже после их смерти; однажды тихим, теплым вечером ни с того, ни с сего, как бывает с мечтами, рухнул каштан, его крона целиком заполнила двор, и несколько часов все чувствовали незнакомый доселе запах древесной сердцевины. Пока эта Сильвия, эта канатоходка, жила припеваючи, Валери расставляла ширмы у камина, чтобы не околеть от холода. У вас нет центрального отопления? Какой ужас?! А где установить батареи?! С панелями Людовика XVI? даже не думайте! Нет, я жду потолочного отопления, Барбара его установит, когда выйдет замуж за богатого.
— До свидания, Сильвия. Нет, не благодарите меня. Оох-ах, оох-ах, это чешский или какой?
Вернись, Оноре, мой мальчик. Разве я ругала тебя, когда ты опаздывал? вот уже два года я жду тебя, думаешь, это страшнее, чем ждать лишние два часа, когда ты приплывешь на своем корабле? Те часы казались годами. Вернись, Оноре, сынок, ты мне писал, что твоя красная джонка прокладывает путь среди водяных лилий. О! пусть она никогда не узнает историю о том, как китайцы в желтых платьях увидели сквозь иллюминатор голову Белого, набитую дикой мятой и белым молотым перцем!
Твоя темная прядь, твоя улыбка… ты всегда возвращался, Оноре, твой корабль вдруг появлялся на огромном синем полотне, города, дома, соседний берег, лицемеры, ничтожества, тряпки, пусть все они сгинут, пусть весь мир рассыплется в прах, только бы из этого мертвого мира выплыл твой белый корабль с черной полосой по борту.
Вернись, Оноре. В тот раз, когда ты чуть не утонул… разве я хоть слово сказала? Ничего. Я трясущимися руками приготовила тебе горячую, почти кипяток, ванну. Брюки твои, все в песке и мокрые насквозь, пришлось выбросить. Вернись. Если кости твои раздроблены, я сумею собрать их вместе.
— О! Вот и наша Валери спускается. Святая Валери!
— Вы отдаете себе отчет? Чтобы объявить пропавшего без вести умершим, потребуется десять лет, десять лет нужно этим крючкотворам, чтобы понять, что кто-то действительно сдох. А если он стал королем у каннибалов? Вы помните королевство, которое он придумал лет в семь-восемь? И назвал его Каджака, а себя — освободителем и стражем Симбы. Уф! И нам всем, всей семье, пришлось подписаться на его газету. Двадцать сантимов в неделю. Целых двадцать сантимов.
Вернись, Оноре.
Напрасно она старалась поднять маленькие крепкие руки, словно специально созданные для того, чтобы ловить трапецию, брошенную акробатом, пока клоун стоит на картонном борту бутафорского корабля под запутавшимися снастями и кричит: «Парус! Парус!»
— Если аборигены сделали его королем, он, может, и тридцать, и сорок лет здесь не показываться.
— О! Сиприен, ты…
Валери ушла, назойливая муха, жужжащая о прошедших веснах, о всеми забытом возлюбленном, Сильвия готовилась покинуть наполовину парализованное тело и, взяв сына за руку, отправиться в путь к белой соляной земле под янтарным куполом, населенной отвратительными черно-белыми полосатыми существами с плавниками на морде и глазами на спине, но ничего, она защитит своего мальчика, чудовища обратятся в бегство, и новый мир встанет навстречу ей с Оноре. А Будивилли выползли из дома как жабы в апреле, каменные маски смотрели им вслед, маленькая девочка без руки закатывалась от смеха в толпе покалеченных детей.
[37] Butler (англ.) — дворецкий.