Империя, которую мы потеряли. Книга 2: читать начало книги онлайн

1. власть соответствует принятым или установленным в обществе правилам;

2. эти правила оправданы путём ссылки на веру, которую разделяют управляемые и управляющие;

3. имеются доказательства согласия на существующие отношения власти.

Легитимность — первоначально то же, что и законность. В политологии — признание власти населением. Легальный — законный, соответствующий правовым нормам (закону или подзаконным актам).

Обратите внимание — толкование легитимности в словаре Ожегова кардинально отличается от более позднего толкования Битэма, и это неспроста. Согласно современному пониманию, у Ожегова под термином «легитимность» понимается законность, другое понятие. Легитимность же — это не столько действие закона и соответствие закону, сколько активное согласие населения с законом. Эта разница скорее всего обусловлена тем, что в британской политической культуре за народом признавалось право восстания против тиранической власти — в России такое право никогда не признавалось.

Еще задолго до Ожегова и Битэма о легитимности писал Николо Макиавелли, определяя ее как особый тип активного политического согласия, которое император обязан постоянно завоевывать и удерживать, если он хочет оставаться императором.

Так вот — Николай II потерял трон, а потом и жизнь, потому что его власть полностью утратила легитимность. Но утратила она ее во многом по его вине — так как Николай II не выполнял той работы, о которой писал Макиавелли. В этом смысле интересно сравнить его с кайзером Вильгельмом. Вильгельм — был вынужден царствовать в условиях парламентаризма, как и в России после законов 17 октября. Но при этом его власть была более прочной, ее называли полусамодержавной, так как он имел политическую позицию и отстаивал ее, вступал в соглашения с партиями и активно поддерживал их, активно участвовал в борьбе за пост канцлера, проталкивая на него нужные ему кандидатуры, активно участвовал в политическом торге в Рейхстаге, проводя через него нужные ему законы (например, закон о флоте) и небезуспешно. Николай II после 17 октября не последовал примеру Вильгельма, он не стал политическим лидером и выразителем взглядов какой-либо части населения, не создал промонархическую партию и не участвовал активно в деятельности правых, хотя поддерживал их, в том числе деньгами (как обычный человек), не произносил политических речей и не появлялся в Думе иначе как при ее открытии чтобы поприветствовать депутатов и произнести традиционную речь. Он вообще испытывал отвращение к публичной политике. Поэтому Николай II оказывался все более и более уязвимым к политической критике, и терял все больше и больше сторонников, пока не потерял всех. Он не боролся.

Попробуем проследить за динамикой потери политических сторонников царской властью.

— национальные меньшинства — Николай II потерял одними из первых, ввиду одобренной и проводимой от его имени политики форсированной русификации. Она была ошибкой и привела к появлению целого сонма национальных движений, требующих самоопределения вплоть до отделения. Эти национальные движения «отгрызали» наиболее ценный правый электорат. Например, в Финляндии получилось так, что против монархии были и левые и правые — правые требовали самоопределения, а левые — республиканского правления, а то и революции.

— интеллигенция — одновременно с этим Николай II потерял симпатии интеллигенции. Он мог бы их завоевать (хотя симпатии российской интеллигенции штука сомнительная), объявив при вступлении на престол о перспективах реформ — что сильно контрастировало бы с консервативно-охранительской политикой Александра III. Способствовали этому и надежды на влияние императрицы — Аликс Гессенская окончила Оксфорд, долгое время прожила в Великобритании, где фактически исполняла роль секретаря у королевы. Николай II развеял надежды почти сразу, еще на встрече с представителями земств, заявив, что никаких перемен не будет и приблизил к себе одного из самых ненавидимых обществом людей — Константина Победоносцева. Это стало причиной возмущения как в студенческо-разночинной среде, так и в обществе, прежде всего в земской среде, откуда и вышли могильщики режима. И главный среди них — Гучков…

— церковь. Симпатии церкви Николай II потерял, когда отказался собрать Собор и возродить патриаршество, а так же начал говорить о том, что и он сам не прочь бы поработать патриархом. Если называть вещи своими именами — речь шла о контроле над большими средствами Церкви. Если бы Николай II дал Патриарха, да еще бы какие-нибудь льготы подкинул по освобождению от пошлин иностранного табака например — Церковь бы за него пошла.

— бизнес. Бизнес в России того времени не был единым целым, он не смог сформировать целостное «третье» сословие с едиными интересами и требованиями. Часть бизнеса сидела на госзаказах, но это не значит, что она поддерживала монархию, скорее наоборот, ей нужен был парламент британского типа. Для чего? А для того же для чего украинским олигархам сейчас нужна Рада — как площадка по договоренностям дербана бюджета. Сколько ты депутатов провел/перекупил — такой у тебя и кусок в общем пироге. Другая часть бизнеса была староверами, а те считали Романовский режим сатанинским еще со времен Никона. Третья часть бизнеса либо была еврейской, либо зависела от международного финансирования, которое держало в руках еврейство — этих не устраивала политика царского правительства в отношении евреев, они связывали надежды на отмену черты оседлости и антиеврейских ограничений с парламентаризмом. Четвертая часть бизнеса была просто левой — были же случаи в Москве, когда фабрикант на свои деньги револьверы для боевиков покупал. Наконец, пятая часть бизнеса мечтала после войны устроить передел собственности, что Николай II не пообещал. Но проправительственного бизнеса в стране практически не было.

— армия. Падение авторитета Николая II в армии — сложный и до сих пор до конца не исследованный процесс. Он к тому же еще и многофакторный. Тут и традиции вольнодумства в армии, которые заходят далеко за декабристское восстание; мы многого не знаем — хотя бы две попытки устроить смуту, в начале 1830-х и в начале 1860-х годов. И то и другое подаётся как польские восстания, хотя и то и другое является попытками использовать армию для захвата власти, в Польше просто оба раза произошел взрыв из-за в целом взрывоопасной ситуации, а в России — нет. Тут и неафишируемое, но имеющее место противостояние между армией (и Генеральным штабом) и Гвардией, которая по сути была отдельной армией. Тут и попытки генералов оправдать собственную бездарность раздуванием слухов о предательстве в верхах и шпионаже в Зимнем. Тут и проникновение в армию «детей семидесятых», которые были инфицированы идеями народничества — и ко времени Великой войны занимали генеральские посты.

— евреи. Тут сказать нечего — грубо ошибочная политика по установлению новых ограничений вместо отмены старых, не принесшая ничего кроме вреда и большой крови. Политика эта связана с личностью Николая II и его убеждениями, которые были антисемитскими и крайне правыми. Эта политика принесла очень много вреда и породила целую касту профессиональных революционеров.

— крестьянство. Вероятно, самая болезненная тема, потому что сам Николай II недолюбливал город и городское население и считал себя «царем крестьян», искал опору именно в этом слое. Надо сказать, что свергли его отнюдь не крестьяне — это был элитный заговор, крестьяне там были только в виде мобилизованных, и это уже были не совсем крестьяне. Но объективно — крестьяне не протестовали, так как считали, что падение самодержавия будет им на руку. Почему?

Вопрос был в земле, и он был сложнее чем кажется, потому что в 1917 году землю отбирали уже не у помещиков — практически вся земля и так была в руках выходцев из крестьянского сословия. Начиная с реформ Столыпина в деревню все больше и больше проникали коммерческие отношения, но воспользоваться ими могли далеко не все. По-прежнему существовала община — причем к 1917 году в ней осталась наиболее нищая часть крестьянства, которой нечего было терять. Существовали отрубники — на их земли и нацелились общинники. Существовали кулаки — местные сельские ростовщики, заслужившие ненависть односельчан. Переселение в Сибирь, освоение целины современного Казахстана началось уже тогда — но оно не было настолько массовым, чтобы снять демографическое давление с деревни. Десять детей в семье было нормой. Общинные угодья истощались и сужались из-за отрубов. Первая мировая война оказалась более жестокой и продолжительной, чем любая другая ранее, а крестьянские рекруты — оказались во многом к ней не готовы. К 1917 году — многие готовы были пойти за кем угодно, кто пообещает землю и мир на любых условиях. Включая и потерю территорий — они не считали территории своими. Для них собственные сотки были важнее возможной потери скажем, Украины. Украиной не прокормишься.

Тут надо развеять некоторые мифы. Русские крестьяне образца 1917 года не были русским народом в современном понимании. Они были именно крестьянами, частью православного крестьянского мира. Формирование единой политической нации, в которой у крестьянина и у того же депутата Думы — одно и то же понимание того где они живут — началось, но не завершилось. Крестьяне были по сути отдельным народом, их горизонт понимания окружающего мира редко простирался за горизонты своего уезда да того города, куда он ходил на подработки. Немалая часть крестьян жила в нищете — а такая жизнь жестко диктует правила выживания, и потому крестьяне и готовы были обменять пять или десять соток лично себе на поражение страны в войне и потерю территорий. Если бы Царь победил — они были бы за него. Но так как война оказалась куда более тяжелой и долгой — от «неудачного царя» они отшатнулись

Вдобавок ко всему — к 1917 году в жизнь начало вступать первое политически грамотное поколение крестьян — как показывает опрос петроградских солдат (крестьянских рекрутов), уже подавляющее большинство из них было грамотным, могло прочитать газету или листовку. Но при этом — в них еще сохранялась наивность, когда печатному слову верили как Евангелию. Отсюда кстати нередко проскакивающее в воспоминаниях, что во время февральской революции бешено хлопали всему, даже прямо противоположным речам…

— наконец, рабочие. Далеко не все рабочие были за большевиков, и далеко не все рабочие даже были левыми — но все рабочие хотели улучшения условий труда. Невозможность легальной политической борьбы — толкала их к противникам правительства.

Плюс — элитам удалось убедить не только самих себя, но и рабочих, и мещанство — в том, что монархия развращена (тема Распутина) и пронизана предательством (немка вместе с Распутиным рулит страной). Протесты против монархии — носили, в том числе и антинемецкий характер.

С какого-то момента — власть Николая II стала законной, но нелегитимной. Вряд ли можно назвать точное время, можно лишь сказать, что лето — осень 1914 года были вероятно последними периодами легитимности царской власти — но и это не значит, что царская власть была легитимной до того. Потерю легитимности вряд ли можно рассматривать как линейный процесс. Полный провал в легитимности — это 1905–1907 годы, когда Москву брали гвардейские части с артиллерией, расстреливали без суда и при малейших признаках нелояльности — то есть речь шла о войсковой операции против собственного народа. Тот факт, что революцию удалось подавить еще не означал восстановления легитимности — если вы почитаете воспоминания Ариадны Тырковой, то увидите описание первой Государственной Думы — общество в лице депутатов явилось туда не законодательствовать, а на бой с властью. Даже изъяснялись военными терминами и понятное дело, ни о каком СОТРУДНИЧЕСТВЕ не могло быть и речи.

Частичное восстановление легитимности произошло в период 3 Государственной Думы, и связано это было как с прошествием времени после кровавых событий 1905 года, так и с серьезным экономическим ростом в России, сгладившем основательный провал начала века и позволивший новым миллионам выйти из того состояния, когда главная беда — неурожай лебеды. Времена премьерства Столыпина, а затем и Коковцева — это времена бурного экономического роста, времена, когда часть крестьянства сполна ощутила на себе улучшения реформы Столыпина, времена, когда стремительно росли города, налаживалось кредитование бизнеса, одна за другой шли великие стройки, стремительно внедрялись плоды технического прогресса.

Но одновременно с этим назревали и проблемы

— общество — и из всех воспоминаний того периода не забыло и не простило власть. При любой последующей серьезной встряске — проблемы должны были вылезти наружу, старые счеты — вспомниться.

— левое крыло в российской политике было намного сильнее правого. В каком-то смысле пришествие большевиков в 1917 году было исторически неизбежно и именно поэтому. Те, кто пытался держаться центра — например, кадеты — постоянно разрывались между инстинктивной правизной верхов, осторожностью Милюкова — и давлением влево со стороны первичек, которые сигнализировали, что отказ двигаться левее лишает партию поддержки избирателей. Милюков это понимал, но лживым популистом типа Керенского так и не стал. Глобально кадеты проиграли 1917 год именно потому, что не нашли в себе силы подчиниться давлению улицы и сделать решительный шаг влево.

Справа — были октябристы (они считались правым центром) — а дальше шли уже вполне антисемитские и погромные организации. Но проблема в том, что ни у тех, ни у других — не было массовой доброкачественной поддержки в низах. Октябристы были партией олигархов — поддержку они просто покупали. Антисемиты и погромщики — играли на темных инстинктах толпы. Но если у левых был Маркс, которого, наверное, читал каждый русский студент, а потом еще и пересказал другому в меру своего разумения — то у правых не было ничего. Не было у них ни популярной теории, ни программы. При появлении «четыреххвостки» — они в Думу либо не проходили, либо проходили, но минимальным составом. Огромная вина в этом конечно была церкви — в большинстве европейских стран правые формировались именно на базе церковных приходов (христианские демократы) — но в России даже церковь стала опасно левой и антиправительственной.

Зато, если бы не было революции в 1917 году — в двадцатые пополнение правые могли получить оттуда, откуда не ждали. Мировая война потрясла сознание всех народов Европы и привела к появлению гибрида социалистической догматики с радикальным национализмом. Гибрид назывался «национал-социализм». Как Гитлер начинал среди баварских коммунистов, так и эсер Савинков к 1917 году уже прошел большую часть пути к фашизму. Социализм — но без братства народов, только для избранных. После газовой атаки в братство народов верится особенно хорошо.

В период 1914–1917 годы общество в лице контрэлит и части элиты предприняло массированную атаку на и так подорванную легитимность царской власти — и она увенчалась успехом. Вероятно, удалось бы учредить конституционную монархию, если бы не разъяренные толпы на улицах.

Подводя итог. Отказ Николая II участвовать в политической борьбе привел к тому, что к 1917 году он не мог опереться ни на один класс, ни на одну социальную группу. Таким образом, он стал нелегитимным правителем, правление которого не опиралось на согласие подданных, а опиралось исключительно на привычку и на возможность применения силы. При первом замешательстве власти — нелегитимный режим был свернут.

4.2. Роль национализма в разрушении Российской Империи