Записки парижанина. Дневники, письма, литературные опыты 1941–1944 годов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Переживаем очень трудные дни. 2 недели путешествия, и все еще не доехали до Сызрани. Сегодня ночью все спали в шубах, так как вследствие готовки в топке загасили celle-ci[165] ― неумелые люди, пришлось вновь разжигать, не было дров и угля. К утру все проснулись окоченелыми. Теперь на каждой станции, в поле, мы бегаем за каким угодно топливом для топки. Стоит исключительно сильный мороз. Нас неожиданно застигла ранняя зима. Державин и Кочетков говорят, что даже в 17^е ― 18^е гг., в годы разрухи и страшного беспорядка, и то было больше порядка на дорогах, ― и они впервые переживают такие передряги. А это ― люди бывалые, qui ont vécu[166], как говорится. Но в таком положении они действительно не бывали. Хлеба уже дней 6 как не удавалось достать. А мороз не ждет ― и невиданный. Сегодня таскали все утро полена, дрова, бревна, даже шпалы… Всем напоминает времена революции, но даже еще хуже. А ведь всего четыре месяца войны ― а какой безобразный беспорядок во всем. Du reste[167], наш вагон ― картина всероссийских беспорядков en miniature[168]. Каждый хочет распоряжаться по-своему, все вносят противоречивые предложения, причем c’est toute une histoire que de tirer quelqu’un pour faire le travail nécessaire[169]. Вагон раздирается склоками, причем у некоторых доходит дело до «хамов», «подхалимов» и пр. Источники споров ― в основном на базе готовки. Каждый норовит пройти вне очереди; пользуются больными детьми, чтобы готовить 2–3 раза… Более неорганизованных, сбивчивых, противоречивых людей, чем русские, не видывал и видывать не буду. Сейчас ― 13 h. 30. Если будет coup de chance[170], часика через полтора удастся в топке вагона сварить картошку, если какие-нибудь косолапые дураки не затушат ее до этого. Partout rêgnent des[171] междо-усобицы, разъедающие «коллектив». Какой, к чорту, коллектив! Интендант Казаков поехал в Куйбышев. Может, он там как-нибудь облегчит наше положение, в смысле быстроты продвижения, хлеба? Поговаривают о том, что он поехал в Куйбышев, т. к. там у него семья. Конечно, особенно не надеюсь на плодотворность его démarches[172], если даже таковые будут. Ведь в Куйбышеве правительство и нарком путей сообщения. Но до Куйбышева еще далеко. До Куйбышева неизвестно сколько километров; до Сызрани ― 20 км. Говорят, на нашем пути произошло крушение, которое задерживает наше продвижение. Выступило морозное солнце. Все говорят, что никто ничего не умеет организовать (верно, между прочим). Читаю гениального «Гамлета» в переводе гениального Пастернака. Читаю также забавные, хотя чуть-чуть устаревшие, очень остроумные и талантливые «12 стульев» Ильфа и Петрова. Что останется от советской литературы? Грин, Ильф ― Петров, может, Пришвин и Шолохов. Ничего неизвестно с фронта ― неоткуда получать новости. От мира, в сущности, полностью отрезаны. Вот хорошо, если бы 2^й фронт к чорту расколошматил немцев! Ведь, в сущности, во всех бедах они виноваты не меньше, чем мы сами, ― даже больше. В России ЖИТЬ хуже, работу же найти легче, чем на Западе; на Западе же работа ― все, но, получив работу, ― жить легче, ВКУСНЕЕ. Прямо не знаешь, как быть. Хотя сейчас вопрос об этом не ставится: du moment qu’on y est, faut s’arranger comme on peut[173]. Подождем ― увидим. В конце концов, можно творить в полном смысле слова, занимаясь какой угодно дрянью, которая бы «давала на жизнь». Это даже было бы пикантно. Конечно, люди «свободно творящие», вроде Жида, Монтерлана, Валери, ― примеры соблазнительные. Они не вынуждены заниматься посторонними делами. Но ведь им лет 40–60, а к этому времени никто мне не говорит, что я не достигну их положения. Конечно, жалко своей jeunesse non dorée[174]: хотелось бы комфорта, хорошей еды… По всей вероятности, это может быть достигнуто только в зрелом возрасте. Очевидно совершенно, что надо просто снизить свои требования к жизни, постольку поскольку эти требования действительность telle qu’elle est[175] не может удовлетворить. Очевидно, нужно плевать на сейчас и завтра, a viser beaucoup plus loin[176]. В сущности, надо забыть о молодости и работать на достижение обеспеченности в зрелые года. Вообще это ничего не меняет, эти рассуждения. Одно дело ― реальная жизнь в СССР с ее возможностями и невозможностями, дело другое ― идеалы, моральные требования, мечты и надежды. У настоящего, ЯСНОГО человека не должно быть décalage[177] между идеалами, мечтами и надеждами ― и реальными возможностями. Этот человек должен здраво смотреть на жизнь и приравнять свои требования к действительности. Прочь глупые мечты, порождающие ипохондриков и ratés[178]. Нужно уметь СОРАЗМЕРЯТЬ. Конечно, нужно знать и реальные возможности, не преувеличивать и не преуменьшать их. Надо жить опять-таки «по лестнице» ― ведь сразу площадки 8^го этажа не достигнешь. Но надо знать, что каждая ступень ведет к этому этажу ― и не пренебрегать ею, и не думать, что это ― конечный пункт. Я, например, хочу быть, скажем, знаменитым писателем. Основное ― сохранить себя. Заниматься я могу чем угодно, лишь бы уметь самому себе создать максимум благоприятных условий для творческой жизни. Всему свое время. Придет и комфорт, и деньги, и женщины, и слава, и заграница. Нужно уметь ЖДАТЬ ― и не отчаиваться. Все изменяется, все имеет временный, переходный характер. Как-нибудь устроюсь, будет когда-то мир… Небось! Хорошие времена настанут ― хоть в 40–50 лет ― и то хлеб, спасибо и за это. В конце концов, я сейчас пока в целости и сохранности, как-то «шамаю», любимые книги ― со мной… Что толку, что не знаю, что ждет меня в Азии? Ведь все равно как-нибудь устроюсь. Умея много не ожидать от будущего, зная свои силы и возможности, я побежду в конечном счете ― это ясно. Все же мне предстоит приятная штука: встреча с Митькой. Да еще, вдобавок, она может не произойти, можно замерзнуть в пути, могут нас не высадить в Ташкенте; высадив же, могут не пустить в Ашхабад; в Ашхабаде могу не устроиться; встреча с Митькой может быть испорчена отказом мне помочь; tout cela est fort possible et peut fort bien arriver[179]. Я это знаю, но так как органически надо надеяться и радоваться чему-то, я это и делаю, невзирая на возможную призрачность моих надежд. Знание шаткости моих перспектив не мешает мне иметь эти перспективы, которые меня как-то питают морально. Je me connais ― et c’est beaucoup.[180] Пусть все разрушится, все надежды ― наплевать. Je l’aurai prévu, d’une part, et de l’autre l’aurai pris du plaisir de ces espérances, tout en sachant que tout peut fort bien foutre le camp. C’est paradoxal, mais pratique. N’empèche que cette nuit ce me semble fort qu’il fera aussi froid qu’hier ― et pire, peut-être.[181] Сейчас еще ничего, топят. А ночью ведь не достанешь дров… В этом-то и соль. Давно не мылся. Но ничего, доедем! Говорят о том, что эвакуационный документ на Союз писателей оформлялся, но его не успели захватить из-за спешки отъезда, так что у нас есть только индивидуальные справки об эвакуации и Ташкент может нас не принять. Но неужели туда из Москвы не протелеграфировали о том, что вот едет эшелон с вагоном Союза писателей, так-то и так, общий документ придет после, со следующей группой… Все же вряд ли, доехав до Ташкента, нам придется ехать в другой город. J’y suis, j’y reste.[182] Но все можно ожидать от неорганизованности наших руководителей. Но до этого еще далеко. Потом, я-то, в сущности говоря, хочу доехать до Ашхабада, и одна из эвакуационных справок направлена в Ашхабад, и Кочетков… Но все это слишком рано. Миновать бы холода ― главное. А там ― увидим. Еще пока неприметно начинает темнеть. Все перенесем, а все-таки доедем. Думаю, что в Ташкент нас пустят ― все-таки вагон кто-то дал, справки кто-то выдал… Увидим. Все-таки туго мне сегодня пришлось из-за холода ― не приспособлен я к этому. Говорят, делегация академиков поехала в Куйбышев, ― может, они облегчат продвижение эшелона. По-видимому, мне надо просто пойти по проторенной дороге: закончить ср. школу, поступить в университет, быть скучным человеком, tout en[183] сохраняя всю мощь и внутреннюю свободу, творя параллельно с карьерой, ― это самое умное. Удастся ли это ― другой вопрос. Возможно, Митьке это удастся. Но до этого всего еще очень далеко.

14/XI-41

Вчера в 4 часа après-midi[184] прибыли в Сызрань. Удалось достать по 250 г хлеба на каждого ― заказали Казаков и академики, поехавшие вперед в Сызрань. Даже получил весь эшелон полный обед ― суп с лапшой (1^ое), съеденный вчера, и bacon[185] (2^ое), съеденный сегодня. Сейчас начинает смеркаться: 3 часа après-midi. Стоим в Сызрани без малого сутки, конечно, противно, но, по крайней мере, хорошо поели. Сегодня доставали уголь на крыше высоченного вагона. В вагоне не прекращаются склоки и скандалы. Какие-то итальяшки в бараках, sans plus[186]. Какие это, к чорту, интеллигенты? Просто смешно. До Куйбышева километров 120. Воображаю, как долго мы будем плестись! Интересно, когда мы выедем из Сызрани. Думаю, что сегодня ночью. Рузвельт заявил о том, что заем СССР будет покрываться русским сырьем через 5 лет после заключения мира. Говорят о структуре будущего мира, о сотрудничестве между народами. Вряд ли это будет ― если и будет ― прочнее, чем планы Вильсона и S.D.N.[187] Слишком много слышали мы слов, таких, какие сейчас произносит Рузвельт. Конечно, золотые, превосходные слова. Умная речь Рузвельта; речь Черчилля ― остроумно; речь Бивербрука, хвалящая Сталина; речь Гарримана. Интересно в речи Бивербрука то, что он говорит, что Англии придется пройти через те испытания, через которые проходит сейчас Россия. Не означает ли это 2^й фронт? Последняя сводка: бои на всем фронте. Кажется, очень упорные на Калининском направлении. А шикарно ― 7^го был парад Красной армии sur la Place Rouge à Moscou[188], как всегда, во всех предыдущих годовщинах Révolution d’Octobre[189]. И Сталин был и произнес речь. Тимошенко произнес речь в Воронеже; говорят, он теперь начальник Южного фронта. Парад, положим, всех обманул: был он… в 8 ч. утра. Нет, я абсолютно уверен, что даже если Гитлер возьмет Москву, все равно его разобьют. А мы правы, что едем в Ср. Азию, ― там безопаснее. Шикарно было бы устроиться в Ашхабаде, с Митькой à côté[190], с университетом под боком… Pauvres rêves! Ils sont inutiles.[191] Но я добьюсь своего. Как-нибудь все устроится. Составляю сборник лучших стихов главных поэтов Франции XIX^го и XX^го вв. К сожалению, из источников ― книг недостает: Гюго, Леконт де Лиль, Ламартин, Виньи, Рембо. Мой сборник будет состоять из избранных стихов следующих поэтов: Готье, Бодлер, Верлен, Малларме, Валери. У А. де Мюссе я нашел только одно превосходное стихотворение: «l’Andalouse»[192], которое войдет в сборник. Уже выписал в тетрадку лучшие стихотворения Готье, Верлена. Неприятно чувство, что это ― лишнее занятие, которое как-то «потонет». Все же каждый придерживается своей линии, и я ― своей: любви к литературе, к поэзии. Ха! Поезд поехал. Точно простояли мы здесь 23 часа 10 минут. Но, в общем, Сызрань нас приняла хорошо. Говорят, или мы объедем Куйбышев, или остановимся на полчаса, вход в город étant[193] запрещен. Je ne me fais pas d’illusions[194] насчет продвижения до Куйбышева: ехать будем дня два-три, если не больше, с остановками в поле, черепашьим шагом. Если бы нас от Куйбышева или Чкалова пустили пассажирским поездом, а не эшелоном, то продвигались бы мы во много раз проворнее. Ем морковку. Картошку всю съели. С запасами туго. Державин, Кочетков и я мечтаем о водке и вине, чего абсолютно нельзя достать от Москвы до Ташкента. Il est vrai que[195] в Москве можно было достать по очереди. Возможно, что от Куйбышева мы пойдем нормальным путем. От Чкалова ― одноколейка. Я думаю, что тактичнее: дать или не дать телеграмму Митьке о моем продвижении? Пожалуй, стоит. Скажем, в Чкалове: «Продолжаю путь на Ташкент Эфрон». Бесспорно, все расчеты на будущее ― пусты, поскольку я еще, во-1^х, не доехал до Ташкента, во-2^х, не знаю, примет ли нас Ташкент, в-3^х, не знаю, пускают ли отдельных лиц в Ашхабад. Основное, конечно, ― доехать до Ташкента и чтобы там нас приняли. Мне почему-то кажется, что мне придется трудненько в смысле проезда в Ашхабад. Хотя, кто знает… Конечно, поможет Кочетков, конечно, буду показывать справку об эвакуации, где написано (впрочем, мною) «в гор. Ашхабад», и телеграмму из Ашхабада с адресом… Не знаю. Увидим.

16/XI-41

17 jours de voyage.[196] Вчера в 10 часов вечера прибыли в Куйбышев. Удалось группе из нашего вагона, которая пошла в НКВД, добиться гуляша и 200 г хлеба, которые тут же принесли, разделили и съели. Кроме того, академикам (ВКВШ) удалось добиться снабжения всего эшелона хлебом (в размере приблизительно 1 кг на человека), маслом (кажется, 200 г), сахаром (400 г), банкой баклажанной икры, манной крупой. В общем, здорово. Сегодня утром все это погрузили в багажный вагон. Со всех сначала собрали по 50 р. Я тоже внес свою долю. Потом, стоя у буфета вокзала для получения этих продуктов, оказалось, что нужно внести за наш вагон еще добавочно 1350 р. Так как большинство пассажиров сидело в вагоне, то я внес эти деньги ― 1350 р. ― коменданту Лапину. Но потом оказалось, что так как поезд уходит раньше, то закупить продуктов на добавочную сумму не удастся. Надеюсь, что скоро мне вернут мои деньги. Из Сызрани до Куйбышева ехали быстро ― здорово. Был в самом Куйбышеве ― почти европейский город, крупный, в общем ничего, лучше, чем все встреченные города. В Куйбышеве в общем простояли 15 часов. Что плохо ― это что не удалось умыться. За 30 км от Куйбышева мы будем иметь длинную остановку на ст. Кинель, где нас перерассортируют. Возможно, там получим хлеба. Продуктов вышеозначенных академики ВКВШ добились через ЦК. Кажется, добились они распоряжения по линии о быстрейшем нашем продвижении. Увидим. Cette manne du ciel est venue tout à fait à point[197]: все начинали голодать очень сильно. Плохо то, что, впопыхах грузя продукты, за сим, за тем, забыли взять достаточное количество воды и нечем умыться. Это, конечно, очень досадно. Досадно также, что никогда не знаем, сколько поезд стоит на каждой станции, так что просто опасно бегать за водой. Но авось в Кинели удастся достать. Любопытно, действительно ли теперь мы будем быстро продвигаться. Вполне возможно, впрочем: во-1х, линия Куйбышев ― Чкалов ― Ташкент не так загружена эшелонами, как другие линии, а во-2х, если распоряжение ЦК дано, то это очень хорошо, ma foi[198]. А в вагоне продолжают пышно цвести склоки. 14го числа на Москву было совершено два разрушительных дневных налета. Москве, конечно, сильно достается. На Западном фронте ― ожесточенные бои на Волоколамском направлении и у Наро-Фоминска. На Можайском и Мароярославецком направлениях ― сравнительное затишье, которое можно объяснить подготовкой нового германского наступления. Интересное заявление Бенеша (président de la République Tchécoslovaque[199]). Образована Польско-Чехословацкая конфедерация. Бенеш говорит о будущем тесном сотрудничестве Запада и Востока Европы. Ядро Центральной Европы: Польско-Чехословацкая конфедерация. Германия после окончания войны должна будет быть децентрализована, разделена на ряд мелких государств, как в довоенное время, с разделением Пруссии также на 3 государства. Говорит Бенеш также о том, что СССР нужно будет заключить договор с Польско-Чехословацкой конфедерацией. Конечно, его речь чрезвычайно интересна. Но стоит ли сейчас говорить о будущем государственном устройстве Центральной Европы, когда еще абсолютно никаких конкретных перспектив разгрома Гитлера не видно. Слава Богу! Немцы оккупировали: Польшу, Голландию, Норвегию, Данию, Грецию, Югославию, Бельгию, значительную часть Франции, Белоруссию, Украину, прибалтийские страны; промышленность оккупированных стран работает на nazis[200]; вместе с 3й империей воюют финны, венгры, румыны, словаки; фактически эти страны и Болгария оккупированы Гитлером. Немцы владеют румынской нефтью, украинским хлебом и Донбассом и продолжают ожесточенное наступление на Москву, причем, по-видимому, возьмут ее; они еще не потерпели ни одного военного поражения; как бы ни были велики их потери, а в России они продвигаются. Нецелесообразно говорить об устройстве будущей Европы, поскольку даже 2й фронт не создан. Черчилль говорит о том, что, возможно, немцы захотят опять к весне вторгнуться в Англию, и ничего не говорит о 2м фронте. Мог ли ошибиться Сталин, говоря о 2м фронте, или это еще придет? Какого чорта устройство послевоенной Европы, когда немцы прут и прут и не идут назад? Удастся ли Англии вести чисто экономическую войну, как это она делает сейчас? Многое скажет весна 1942го г. Тут, возможно, и 2й фронт будет создан на Европейском континенте, и вторжение в Англию немцы могут предпринять. А немцы все прут к Москве. Небось Наро-Фоминск очень близко от Москвы. Немцы вводят в бой все новые резервы. Чорт их знает, удастся ли им окончательно прорваться к Москве? Потоплен крупнейший английский авианосец «Арк-Ройял». Все же абсолютно неясны перспективы развития военных действий. Хорошо говорить об устройстве новой Европы. Но ведь все же, товарищи, звучит это несерьезно, поскольку основной предпосылки ― победы военной ― и не предвидится! Конечно, какой-то круг людей больше знает, чем все, и оттого, быть может, может обсуждать европейскую будущую реорганизацию. Бесспорно, у нас не все данные в руках, вот в чем дело. Больше всего интересно то: говорил ли Сталин о 2м фронте по собственным домыслам, по каким-то обещаниям или по абсолютной уверенности, подкрепленной заявлениями formels[201] соответствующих лиц? Это ― неизвестно. Все же трудно поверить, что это ― слова на ветер. Не бросает он их никогда. Интересно, когда будут делить продукты. Завтра-послезавтра, наверное. Как бы не зачерствел хлеб. Составление моего сборника продвигается. Кончил читать «12 стульев»: больно для этих времен благополучна эта книга, да и не хочется как-то. Способен читать только стихи: единственное непреходящее ни при каких обстоятельствах. Хочется, хочется верить в разгром Германии, но признаки, признаки! Беспокоясь о моих 1350 рублях, я все же уверен, что завтра-послезавтра мне их отдадут. По-иному быть и не может. Интересно все-таки, как будем ехать от Куйбышева. Сейчас едем быстро. В общем, Сызрань и Куйбышев ― вполне города удачные и удовлетворительные. Господи, как хочется пойти в баню! В Ташкенте, или где остановимся, сейчас же пойду. Шикарно, что получили газету. А еду я, camarades[202], на неизвестность. Но прочь назойливые мысли. Как-нибудь устроюсь: жить же надо. Вот буду ли работать, или учиться, или подрабатывать, учась, не знаю, не знаю… Это там выяснится, на месте. Погода явно потеплела, хотя все же остается холодной. Все эти разговоры о недовольстве войной германского народа очень хороши, но где победы, где восстания? Как говорится, нема. А продукты нужно будет разделить в скорейшем времени и деньги получить также.

17/XI-41

18 jours de voyage. Hier soir avons reҫu pas mal de pain[203] ― тот, который был получен 15^го вечером, ― pain blanc et noir, fameux[204]. Человек с деньгами, Головин, отстал в Куйбышеве, но вчера вечером догнал поезд в Кинели. Сейчас ― 9 h.30 du matin[205] ― стоим на ст. Кинель. Всю ночь производили какие-то маневры с поездом, водили его вперед и назад по путям, рассортировывали его. Кажется, его облегчили от нескольких товарных вагонов. Вчера вечером и сегодня утром ходил за водой. Сегодня утром enfin me suis lavé ― très agréable et utile, ma foi[206]. По моим расчетам, через 10–9 дней будем в Ташкенте. Очень надоело это путешествие. Говорят, что получена на станции телеграмма от наркома пути об ускорении нашего продвижения, так что часа через 2–3 поедем. Еще ничего не разделили из тех продуктов, что лежат в багажном вагоне; досадно, но, по крайней мере, есть хлеб. Говорят, у ВКВШ также нет никаких «оправдательных» эвакуационных бумаг, кроме личных эвакуационных справок. Так что они в таком же положении, что и мы. Но они расторопнее ― впрочем, по-видимому, потому, что их попросту количественно больше. Сейчас я точно узнал, что на станции Кинель получена телеграмма замнаркома путей сообщения, предписывающая включить нас в график как пассажирский поезд. Итак, мы ― пассажирский поезд и продвигаться будем значительно быстрее. Шикарно. Теперь главный интерес в том, что нас ожидает в Ташкенте. Жалко, что еще не начали делить продукты. Нет, конечно, при возможности я возьму прямой курс на среднюю школу. Мне нужно добиться среднего образования coûte que coûte[207]. За него пока я могу платить. Мне очень важно это: ведь высшее образование могу я получить только при условии среднего образования. Конечно, в Средней Азии мне нужны площадь, питание: это основное. Тогда я смогу учиться. Правда, я пропустил 3 месяца… Но я их догоню: дали б возможность учиться, это главное. Вообще у меня проект работать летом, в каникулы, чтобы как-то возместить, скажем, произведенные на меня какие-то затраты. Хотелось бы устроиться так: Кочетков нашел бы мне какую-нибудь площадь в Ашхабаде; питался бы я вместе с Насоновыми и Митькой, с ними договорившись и внесши им известную сумму денег. Сейчас же бы поступил на учебу в школе. Усиленно бы учился, а летом, пользуясь знакомствами Кочеткова, стал бы подрабатывать. План, бесспорно, заманчивый, но стоит он вилами на воде. Возможно, в Ашхабад попасть, по тем или иным причинам, не удастся; попавши туда, il se peut[208] во-1^х, что Кочетков площади для меня не найдет, во-2^х, Насоновы могут отказаться меня снабжать. Все может быть. Но все же мой план вполне целесообразен и, возможно, вполне осуществится. Но очень я не надеюсь. Во всяком случае, до крайности надоело это громоздкое, нескончаемое, грязное путешествие. Поскорее бы оно кончилось. Сегодня буду переписывать из «Fleurs du Mal» лучшие, по моему мнению, стихотворения в черновик моего сборника. У Митьки есть «Poèmes Barbares» Leconte de Lisle’а; если буду жить в Ашхабаде, нужно будет прочесть, так же как и «Variétés» Валери (пресловутые «отдыховские» Variétés). Шикарно было бы сидеть с Митькой в какой-нибудь чайхане, вспоминать время былое и пить что-нибудь! В нашем вагоне едут какие-то курьезные карикатуры: например, сорокалетняя горе-драматургша, в штанах и полусапогах, которая носится повсюду со своей, по-видимому, единственной пьесой, давая всюду и всем ее читать и quêtant les conseils[209]. Какая проституция творчества! Manque de tact, de discrétion, le plus absolu.[210] Еще карикатура: закоснелый теоретик литературы, плохой писатель и raté[211], хвастливый фанатик Криницкий. Молодой, совершенно неграмотный критик Макаров: небритый спекулянт, risée de tout le wagon[212], поминутно клянчащий что-нибудь у всех. Или, например, сестры Зорьки, мещанки с золотыми зубами, думающие только о готовке. Единственные «люди»: Державин и Кочетков. Когда же наконец мы поедем?

18/XI-41

17го вечером поделили весь хлеб possible и imaginable[213]. Вчера же получили масло. Едем пассажирским поездом № 74, по графику и расписанию, voyez-vous ҫa, ma chère! D’un chic[214]… Сегодня проехали Чкалов ― anciennement Orenbourg, où l’on[215] ссылало царское правительство. Должны еще разделить сахар, крупу, колбасу и отдать мне мои 1350 рублей. Едим хорошо: сегодня ели гуляш с кашей ― и на завтра осталось. Самое приятное и замечательное: ем вдоволь масла со свежим хлебом. Шик! Очень давно не ел так масло. Плевать, что завтра-послезавтра его больше не будет. Обойтись я без него прекрасно могу. Это люкс, а я больше всего люблю именно люкс и сейчас largement[216] его потребляю. Едем мы здорово быстро. Дня через 3–4 приедем в Ташкент. А говорят, приедем 21го числа, через 2 дня. Говорят, что в Ашхабад пускают только по особым пропускам и туда почти нельзя попасть вследствие открытой границы с Ираном. Но Ашхабад ― местопребывание Митьки; кроме того, il est appelé à être[217] культцентром, да и народ туда не просачивается, так что я туда непременно попаду. Впрочем, Кочеткова беспокоит principalement[218] временное устройство в Ташкенте, если еще нас туда пустят. Проезд в Ашхабад беспокоит его меньше. Вообще, все ― неизвестно. Но, по крайней мере, скоро приедем. Счастливцы наши ВКВШ! Их-то в Ашхабад пустят наверное. Вообще-то говоря, лишь бы в Ташкент пустили, а не отвели к чорту на кулички. Лишь бы в кишлак не отправили. А впрочем, вдруг все устроится? ― Вполне возможно. Державин ― очень веселый, остроумный человек. Но сглупил: обременен семьей в 4 человека: жена и 3ое детей. Вот такие штуки все портят, всю жизнь. А, между прочим, деньги нужно будет мои получить обратно, и возможно скорее. Нет, едем мы хорошо. Небось, я думаю, с Кочетковым не пропасть. По-моему, Кочетковы и Державины ― наиболее квалифицированные. Непременно надо будет попасть в Ашхабад; это ― культурный центр Средней Азии. Кочетков думает сначала найти pied à terre[219] в Ташкенте, похлопотать о делах, съездить в Ашхабад. В общем, потом увидим. Хорошо, что я с Кочетковыми.

Дневник № 13

3/I-43

За эти несколько дней моя жизнь успела перевернуться, причем перевернуться самым крутым, самым неожиданным образом. 31^го числа был вывешен приказ о призыве граждан 1925^го года рождения на действительную военную службу. Изя меня подвел, и Новый год я встретил один с вином, жареной картошкой, коврижкой и сливочным маслом ― в общем, côté[220] продуктов, на славу. 1^го числа обедал у П.Д.: икра, рыба, винегрет, портвейн, мясной суп, плов, чай с тортом. Я уже тогда решил идти в военкомат 2^го числа и торопился, торопился насладиться жизнью (получил 1000 р. от Лили). 2^го числа мы с Новаковичем отправились в военкомат; просидели, простояли, проваландались весь день; прошли подобие медкомиссии, определившей нас годными, заполнили анкету; паспорт у нас забрали. Сегодня решилась наша судьба. Я, по правде сказать, очень надеялся на то, что нам дадут отсрочку, так как мы школьники и выпускники 10^го класса. Прошел призывную комиссию, которой сообщил об арестованных и ответил на вопрос, когда приехал из-за границы и т. д. Всем говорили, в какой род войск их определили; мне же сказали «подождать решение комиссии». Поздно вечером, после того, как нас собрали в большом зале военкомата и военком майор Коканбаев, толстый узбек в орденах, произнес пламенную речь (сначала на русском, потом на узбекском языке), начали раздачу документов. Молодые рабочие с оборонных заводов получили отсрочку до 1^го июля, все остальные получили явочную карточку ― явиться такого-то числа с вещами в военкомат. Новакович, которого определили в артучилище (все окончившие свыше 7 кл. зачисляются в училища), получил явочную карту на 10^е число; он зачислен в команду № 2. Я тоже получил явочную карту № такой-то, но увидел, что графа «и зачислен в команду №» заполнена неразборчиво ― что-то вроде «тр.». И тут кто-то сказал, что это ― трудармия и что это ― очень плохо, что это ― каторга и что туда направляют уроженцев Зап. Украины, заключенных и прочий сброд. Роют окопы, каналы, работают на заводах и даже в колхозах. Какой ужас! Завтра утром я пойду с Новаковичем в военкомат, во что бы то ни стало добьюсь военкома или начальника 2^й части и спрошу ― мол, всем сказали, в какой род войск их определили, а мне не сказали. Тогда, я думаю, он ответить будет должен, ибо действительно всем сказали. В случае подтверждения того, что я определен в трудармию, я попрошу изменить это решение и определить меня в артучилище ― мол, неразлучен с Новаковичем, хочу защищать родину и быть вместе со своим товарищем. Кстати, захвачу справку об эвакуации от Союза писателей. Сомневаюсь, чтобы что-либо путное вышло из этой затеи, но нельзя оставаться пассивным и хоть выяснить, куда я определен, необходимо. Итак, через шесть дней окончательно и бесповоротно кончится моя культурная жизнь и начнется страшное, бредовое, холодное и чуждое неведомое. Почему я хочу быть в одной части с Новаковичем? ― Потому что он все-таки мой товарищ и мне страшно, страшно идти одному, совсем-совсем одному в какую-то страшную, каторжную трудармию. Неужели мне готовится Алина участь? Неужели мне придется работать простым рабочим или копать землю, несмотря на мои 9 классов, несмотря на мой французский язык? Неужели эта репрессия обрушится на меня ― и за что, и на сколько времени? Возникает вопрос в связи с мобилизацией ― каким образом разойтись с Марией Александровной? Оставить ли ей кожпальто, чтобы она продала? Или взять с собой ― понадобится? Ведь если это трудармия, то форму они там не дадут… А с другой стороны, страшно, что она придет и начнет трепаться, скажем, в Литфонде. И если меня отпустят, то где жить? Неужели придется бродить без пристанища, как нищий? Ведь мою комнату тотчас же займут, когда я уеду. Потом проблема рукзака; у меня нет рукзака. Допустим, увидят в трудармии, что я непригоден к работе; пришлют обратно в Ташкент ― так где же жить я буду? Ужасно все это тревожно, непривычно, страшно, зловеще. Хорошо лишь, что есть 6 дней. Надо будет, когда точнее узнаю (завтра же), протелеграфировать Муле и Лиле (если примут телеграмму, конечно); надо будет позвонить Изе, повидаться с ним и поговорить о трудармии, надо будет получить деньги, сходить в школу, приготовить вещи, сходить к П.Д. Куча дел. И все как-то не верится, что действительно начнется ужасное Неведомое. Кому я оставлю мои дневники и книги? Как мне жаль, как мне жаль всего! Я окунусь с головой в грубость и дикость. Но ничего ― не надо терять надежды. Бог милостив.

4/II-43

Сегодня утром был с Новаковичем в военкомате. Потоптались на базаре (он продавал папиросы, я ― рыбу; ха!); потом я пошел в военкомат и, сравнительно мало там промотавшись, вновь предстал перед комиссией. Я захватил документы об эвакуации, свидетельство о рождении и пр., и пр. Говорил о том, что я советский человек, учусь отлично, делаю доклады и хочу защищать родину, а не идти в трудармию; что не моя вина, что посадили отца и сестру, и что я был за границей, и все в таком тоне, и попросился в артиллерийское училище. Оказывается, если бы я вступил в комсомол, этим было бы все значительно облегчено. Но поздно теперь. Как я мог знать, предвидеть? Тогда мне предложили каверзный вопрос: «Раз вы хотите защищать родину, что вы скажете, если мы вам предложим пойти просто в армию ― не в училище, а просто в армию?» Я быстро начал соображать, что все-таки трудармия ― это не фронт и лучше быть рядовым не на фронте ― меньше риска быть укокошенным. И сказал, что ответил бы: «Решаете вы, а я бы хотел ― бы хотел, не хочу ― пойти в артучилище». Тут они сказали, чтобы я пошел и подождал, а они обсудят. Потом вызвали и сообщили: «Решение комиссии остается прежним». Ясно, что они просто не имели права поступить по-иному: разговаривали они со мной вполне вежливо и сносно и просто ничего не могли сделать, раз по такой-то статье (есть осужденные, был за границей) полагается труд-армия. Теперь я спокоен ― du moins je sais que j’aurai tenté ce que j’ai pu. J’ai échoué; ce n’est pas ma faute[221]. Сегодня продал пальто кожаное на ул. Ленина за 2 200 р. Двести уже проел. Позвонил Л.Г. ― увижусь с ней 6^го или 7^го; она еще ничего не знает. В Литфонде денег получить сегодня не удалось: говорят, их и нет. По крайней мере, за эти 5 дней отъемся изрядно. Сейчас иду на школьную вечеринку; говорят, будет жратва. Отправил Мульке телеграмму.

6/I-43

Côté[222] жратвы, вечер в школе прошел вполне удачно. Я наелся досыта винегрету, коврижки и пирожков с мясом; пили чай, пиво, а нам, призывникам, даже дали вина. А так как были т. н. «танцы до утра», то я, не умея танцевать, скучал. Вчера был в Старом городе, где купил перчатки теплые шерстяные за 100 р., старую спецовку (вместо пиджака) за 125 р. Кроме этого, зашел к Рабиновичу, который дал старые зимние брюки, которые я и надену, когда пойду десятого числа. В Старом городе наелся превосходнейшего плова (без мяса) по 45 р. порция, пил вино, ел шашлык, яблоки ― в общем, роскошествовал вовсю. Плова сначала съел две порции, потом, сделав покупки и возвращаясь в центр, не утерпел и съел еще одну ― так вкусен он, accompagné[223] портвейном, который здорово «пропихивает». Вечером начал писать письмо Муле; оно почти сегодня закончено. Сегодня купил 3 кг картошки, сливочного масла, белую булку и коврижки, купил ватник за 450 р. Рабинович достал мне бумаги для писем; он у меня покупает пиджак и рубашку; обещает дать теплую нижнюю рубашку; постарается достать копченой рыбы и поможет получить вперед хлеб; все это выяснится 9^го числа, не позже. В школе, возможно, соберут для меня кое-что из носильных вещей; сегодня у меня была классрукша, оказавшаяся, совсем для меня неожиданно, хорошим и сердечным человеком: дала мне свои 150 р., обещала похлопотать о тех вещах, которые мне нужны, обещала постараться достать в школе пирожков; 9^го я у нее буду дома ― она просила зайти; по-видимому, тогда выяснится, что они достали из вещей и продуктов. Вообще-то говоря, самый больной вопрос ― ботинки; я не знаю, продать ли мне пальто и на вырученные деньги поехать в ватнике, купив грубые ботинки. А то у меня на ногах лишь тонкие парижские полуботинки и протекающие калоши. 8^го, если не будет дождя, пойду в военкомат и выясню там, как мне следует поступить: лучше ли ехать в шубе и тонких ботинках или продать шубу, купить ботинки посолиднее и ехать в ватнике. Там же должны знать. Кроме того, завтра Л.Г. узнает у каких-то знакомых, сын которых забран в трудармию, в чем он поехал; я ей позвоню и узнаю. Завтра обедаю у П.Д. ― может, с этой стороны будут деньги (хоть 100 р., я думаю, во всяком случае, обеспечены). Продал заранее плитку за 175 рублей. Коврижка и часть масла съедены. Держу пари, что П.Д. даст хоть колбасы на дорогу. Завтра в 7.30 должен продать хлебную карточку с 15^го числа за 250 р.; 100 р. ― коврижкой, 150 ― деньгами; кроме того, жук, с которым я имею дело, должен принести колбасы, я его просил. Гораздо лучше и легче иметь дело с одним человеком, чем таскаться на базар, который я ненавижу. Завтра сфотографируемся всем классом в 1 час дня. Кстати, я хочу попытаться спеться с этим жуком в плане обмена моих ботинок на толстые рабочие; может, выйдет что-либо. Такие ботинки действительно жизненно необходимы. Вообще завтра день выяснительный; пойду (постараюсь выкроить время) в Литфонд; необходимо поймать Эфроса (теперь он, а не Мадарас, директор Литфонда) и просить денег и чего только можно на отъезд. Что-то Литфонд даст обязательно. Кажется, в школе джемпер уже достали; еще я говорил о ботинках и носках; на ботинки я, конечно, не надеюсь, но все может быть. Все эти дни была превосходная погода, но боюсь, что начнется дождь, и тогда настроение испортится. 8^го организуется вечер у одной из одноклассниц; пойду (если действительно он организуется) опять только из-за жратвы, так как скука будет смертная; не умею я что-то веселиться. Был сегодня у Л.Г. 9^го, вероятно, принесу ей письмо Муле и дневники. Она трусиха и боится везти письмо и дневники почему-то: мол, вдруг в них что-либо неподходящее написано, и вдруг обыск (в поезде-то!) ― и ей отвечать, и т. д. Впрочем, думаю, повезет, т. к. ничего особенного там нет. На фронте дела хороши: взят Моздок, взяты Нальчик, Прохладная, Цимлянская. Жиро скоро встретится с де Голлем, вероятно. Эмиссар France Combattante, le général d’Astier de la Vigelie[224], по словам Пертинакса в «New-York Times», потерпел неудачу в переговорах с Ногесом, ибо Boisson, Chatel не хотят изменять порядков правительства Виши и отменять антиреспубликанские петэновские декреты и постановления в Северной и Западной Африке. На фронте в Африке затишье; все без изменений. Наелся хорошо, пора спать. À Dieu Vat.[225]

10/I-43

A l’heure qu’il est[226] я должен был бы быть в военкомате, но дело повернулось опять; снова изменения, осложнения, и я не знаю, что думать; мое положение или очень ухудшилось, или очень улучшилось; опять все запутано. 8^го числа я наконец поймал А.М. Эфроса, чтобы попросить у него денег. Эфрос, выслушав мое сообщение о призыве в трудармию, тотчас же определил, что мне туда идти нельзя, а надо быть или в армии, или учиться. Я пошел, по его совету, к М. Голодному (военная комиссия Союза писателей). М. Голодный, так же как и Эфрос, решил меня поддержать и сделать все, чтобы избегнуть трудовой фронт. К сожалению, получилось так, что я Голодного застал только в 7 часов, и мы условились на 9^ое число в 3 часа встретиться в Союзе. Девятого я узнал, что Союз писателей запросил ЦК партии (секретаря ЦК) и секретарь ЦК обещал выяснить мое дело. Уже были случаи, что каких-то польских писателей забрали в трудармию, а потом освободили по запросу ЦК. Это было 9^го в 4 часа. Я должен был в 11 часов узнать у Лежнева результаты запроса, но, по-видимому, секретарь ЦК ушел в театр, и не было известно ничего, хотя Лежнев «действовал кружными путями». Очевидно, Лежнев позвонил в 10 часов вечера в ЦК, но тот человек ушел. Все это мне стало известно в 11 ч. вечера вчера. Еще днем Голодный говорил, что «поскольку наличествует запрос ЦК, то мне кажется, что он (я) может завтра не являться», но тогда (в 4 ч. дня) Лежнев возражал против этого. Вчера же в 11 ч. вечера Лежнев дал мне совет не являться. «Я не вижу особой беды, если вы не явитесь завтра, ― сказал он, ― вряд ли завтра же к вам будут применены санкции, а послезавтра все должно выясниться». Раз Лежнев, Эфрос и Голодный, все согласны в том, что мне необходимо избежать трудармии, раз Союз хлопочет обо мне в этом плане, то я, мне кажется, сделал правильно, последовав совету Лежнева. Он, как-никак, отв. секретарь Президиума ССП. Говорят, что он очень осторожен и ни в коем случае на ветер советов давать не станет. А то, действительно, явился бы я, и пришло бы, допустим, постановление ЦК меня оттуда освободить, и это было бы, мне кажется, гораздо труднее ― я уже бы работал, был бы на заводе или в части. С другой стороны, делу может повредить факт неявки как плохо характеризующий. Потом, я очень боюсь быть задержанным на улице без документов: а ведь у меня только явочная карта, уже просроченная! А задержать могут, могут вполне ― милиция, военные. А там пойди, выкручивайся. Страшно противно и неприятно быть на иллегальном, противозаконном положении. Но мне тоже кажется, что Лежнев не стал бы говорить попусту, не взвесив то, что говорит. Л.Г. и Дейч тоже такого мнения; также и мать Темы, которая хорошо знает Лежнева и Союз. Вчера встретил И.Г., которая сообщила, что М.А. спрашивала обо мне; действительно, я вот уже 9 дней к ней не хожу, и она, конечно, беспокоится. Я просил передать И.Г. ей, что я на днях зайду. Сложно то, что мое пальто на хранении у Дейчей (я решил ехать в ватнике), а вид ватника наведет ее на сомнения о 2^ом (кожаном) пальто, что сталось с ним и шубой. И сегодня мне опасно ходить (да к тому же воскресение). Говорят, призывная комиссия в воскресение не работает; мне это лишний козырь. Я думаю, что в случае неудачи, как и удачи, Лежнев позвонит военкому Окт. РВК Коканбаеву и объяснит, почему я не явился. Основное ― это чтобы до результатов запроса со мной ничего не случилось: чтобы за мной не пришли и не задержали на улице. Как и всегда, уповаю на Бога. Авось все устроится. Все книги, документы и дневники ― на хранении у Л.Г. Очень боюсь, что из пустой трусости Л.Г. дневники уничтожит. Писал ли я что о ней с плохой стороны? Сейчас не помню; если да ― то уничтожит наверняка. Все это и пальто должно быть передано Мульке. Письмо ему она процензуровала; некоторые места, резко упадочно-безнадежного характера, самые литературные, ею вычеркнуты, остальное оставлено. Был вечером Изя; продал ему за 400 р. галстук, пиджак, рубашку. Всего останется у меня денег рублей 300. Вещи собраны в рукзак, продукты буду везти в авоське. Есть 2 кг хлеба, сухари, коржики 30 штук (сладкие), 1 колбаса. Еще будет кг колбасы, кг сыра, кг коврижки. Все эти дни кутил. Завтра постараюсь увидеть И.Г., чтобы дать ей письмо М.А., потому что я всегда опасаюсь, чтобы М.А. не подняла бучу в Союзе или Литфонде. Может случиться так, что я все-таки уеду, а потом меня освободят, а она тем временем поднимет бучу, которая очень повредит моей репутации и может повлечь за собою такие последствия, как выселение и снятие со снабжения. Этого надо избегнуть. Если бы я не уехал, то я зайду к М.А., дам 200–150 р. и талон на зимний паек (3 кг риса, 20 яиц, 5 кг сухофруктов), если она захочет. А то я боюсь, если она узнает, что я мобилизован в армию, то она может пойти требовать каких-то денег в Литфонд и показывать мое обязательство, ― а я вернусь, и каково будет мне? В случае отъезда я ей напишу подробное письмо, в которое вложу талоны на паек и пропуска в гастроном 2^й, ― это покроет целиком первый долг; и порекомендую ей сходить к Дейчам. В общем, как-нибудь постараюсь устроить. Темнеет. По-видимому, погода портится и предстоит похолодание. К вечеру надо будет позвонить Лежневу ― узнать, когда зайти завтра, напомнить ему о себе и узнать, сообщено ли в ЦК, что мне надо было явиться сегодня. В школе дали носки, мыла кусок, носки шерстяные, пирожков с мясом 13 штук (все съедены). Валентина Ивановна дала полотенце-салфетку, сухарей, 1 кг хлеба, 50 р. и 3 пищеконцентрата (картоф. котлеты в порошке); П.Д. дала 100 р., ниток, иголок, булавок, коробку спичек, носовой платок, сахару (entamé[227]), 2 колбасы (одна съедена), табаку, чаю, кусок мыла, дала валенки, в которых и поеду; в общем, повела себя замечательно. В счет аббасовского пайка получу от М.М. шапку-ушанку. Очень боюсь, что взрежут рукзак (это очень практикуется, а <я> рассеянный, неуклюжий до чрезвычайности и не замечу). Как было бы замечательно не уехать в эту трудармию, быть от нее освобожденным. Возможно, что тогда меня определят рядовым. Но ведь тогда дадут обмундирование и питать будут уж во всяком случае лучше, чем в трудармии; а это имеет ведь очень большое значение. Конечно, в комиссии могут сказать, что мне предлагали пойти «просто в армию», но что я отказался. Да, варианты возможны всякие: первый ― что ЦК ничего не сделает, второй ― что меня определят в результате запроса «просто в армию», и третий ― что мне дадут отсрочку. Трудармия, пехота или отсрочка ― вот что решится завтра. Из всех трех вариантов я предпочитал бы последний ― чтобы дали доучиться; потом шел бы второй, а потом ― первый. Позвонить, узнать, который час. Ко мне должен прийти человек с вышеуказанной колбасой, сыром и коврижкой. Очень страшно за будущее, но как приятно сидеть у себя дома! Что бы ни случилось, так сказать, последние минуты были ничем не омрачены. Но как я гениально питался в эти дни! Коврижка, масло, пирожки, рис-плов, винегрет, пиво (на недавней школьной вечеринке) ― все было, и я уже успел поправиться. В дорогу есть достаточное количество открыток и бумаги. Читать возьму Селина «Путешествие на край ночи», «Фронт» Корнейчука и мою книжечку «Quintessences»[228]. Н-да, дела-делишки. Но как приятно сидеть дома! Впрочем, моя совесть чиста: я уже совсем готов был ехать и не явился только потому, что Лежнев мне так посоветовал. Сейчас время ― около 5 ч. 30. Пожалуй, надо было согласиться идти в пехоту, когда предлагали, а не упорствовать насчет училища. Я не надеюсь на отсрочку. Интересно, что сделали с этим Подрядчиком (Л.Г. о нем мне сообщила: польский писатель, был тоже забран в трудармию, потом освобожден). Боюсь, что я испортил себе все дело тем, что не явился; Эфрос, например, говорил мне, чтобы я явился (но это было до звонка в ЦК). Правда, он ведь не отв. секр. ССПУЗ, как Лежнев; он мне советовал явиться, «а потом вас вернут, как Подрядчика». Может, действительно, надо было проявить добрую волю? Но ведь Лежнев… Впрочем, suffit[229]. Все равно уж поздно и ничего не изменишь. Бог, Бог, который раз я обращаюсь к тебе! Ты мне много раз помогал: когда я был в Казани, при выходе из московского вокзала (когда не было московской прописки). Я всегда обращался к тебе в тяжелые минуты своей жизни, говорил «À Dieu Vat» ― и все выходило, все было в порядке. Помоги же мне и на этот раз. Сделай так, чтобы мне ничего не было за неявку, чтобы меня не задержали на улице, чтобы ― и это основное ― запрос ЦК окончился успешно. Я тебя очень, очень об этом прошу. Ведь это определит мою дальнейшую жизнь; ты знаешь, Бог, что надо быть счастливым и нормально жить; пожелай мне доброго и сделай так, чтобы запрос ЦК закончился успешно и дал результаты. À Dieu Vat.

12/I-43

Вчера утром Лежнев звонил Непомнину в ЦК, тот сказал, что ЦК не вмешивается в эти дела. Лежнев должен был, по крайней мере, позвонить в РВК объяснить, почему я 10^го не явился, но он и не подумал этого сделать, сославшись на занятость и послав меня к Голодному, которого я не застал. Тогда я сам двинул в военкомат. В военкомате творится «организованный беспорядок»; никто и не заметил того, что я вчера не явился, и на явочной карте написали: явка 17^го января в 10 ч. 00 утра, причем только с вещами, без хлеба, и рабочим без взятия расчета ― просто проверка готовности к отъезду. Поел плова, шашлыка, выпил вина. Все 30 коржиков съедены, также и колбаса, и хлеб entamé[230]. Сегодня вечером или завтра утром придет спекулянтишка: принесет 25 коржиков, кг сыра, и кг колбасы, и кг коврижки. Возможно, продам чемодан. 13^го иду на концерт симфонического оркестра п/у Мусина, солист С. Фейнберг: 1^ая симфония Скрябина и 3^й фортепианный концерт Рахманинова; иду из-за 3^го ф-нного концерта, который обожаю. Сегодня, возможно, пойду в кино смотреть «Как закалялась сталь». Хотелось бы сходить в Театр Революции на «Искусство карьеры» Скриба. Завтра дам телеграмму Толстой о моей отправке в трудармию с просьбой похлопотать о переводе в военное училище. Вряд ли Голодный или Лежнев что-либо смогут сделать в этом плане, а Алимджан отказался вмешиваться в эти дела. Возможно, сегодня принесут 400 г колбасы из гастронома 2^го (по новому пропуску). Но как я вчера ликовал, уходя из военкомата! Вообще всем дали отсрочку. Наши войска взяли всю группу курортов: Минеральные Воды, Кисловодск, Пятигорск, Железноводск и пр. Это очень здорово. Большая речь Рузвельта. В Тунисе находится около 60 000 войск держав оси; союзники там не очень успешно действуют; кстати, отличаются французские войска Лекленна и де Лармина; молодцы французы. Толстой получил третий орден: орден Трудового Красного Знамени. Сегодня заходил к хозяйке; ее не было дома; оставил записку, что зайду завтра днем. В Союзе дают мясо 3 кг, но я не в списках, и пока дают только членам Союза и членам семей фронтовиков. Мясо ― превосходное. Ну, не дадут, tant pis[231]. Читаю Писемского. Думаю ― позвонить П.Д. или нет? Возможно, завтра позвоню; je ne veux pas perdre[232], как говорится, une bouchée[233]. Любопытно, за сколько можно продать чемодан; дело в том, что паек спекулянта обойдется мне в 450 р., а деньги нужны и нужны; мало ли что еще нужно купить. Скоро будут давать рис ― передам его хозяйке. А вот если и яйца получу, то вряд ли передам. В Литфонде дня через два будут деньги. Что-то от Мули нет телеграммы: или он ее послал, и она еще не дошла, или он не получил моей телеграммы, или получил столь поздно, что не счел нужным посылать свою. Так бы хотелось иметь от него напоследок привет. Так, все усилия прилагаю к успешному питанию; смешно сказать, все говорят, что я за эти дни поправился! Уже соскучился по коржикам; авось спекулянтишка принесет сегодня; завтра утром-то наверное. Эх, были бы деньги, купил бы вина; в Старом городе продается превосходнейший белый портвейн. Завтра же продам чемодан.

13/I-43

Вчера Мадарасик колбасы не достал ― не успел. Постарается сегодня; надо будет подцепить его в столовой и напомнить. Просто неохота самому в очереди стоять, а у него время есть. Решил продать мыло, чай, табак и чемодан: cela fera de l’argent[234]. Жду спекулянтишку ― вчера он не пришел, и мы с ним условились, что если он не придет 12^го вечером, то пожалует 13^го утром. Так как я рассчитываю, что он придет (еще только 10.30 часов, а мы условились от 10 до 12) и принесет вкусные вещи, то я, не желая портить аппетита, еще ничего не ел ― да и нечего. Если удачно продам, что предполагаю, то обязательно куплю 200 г сливочного масла ― особенно оно необходимо, если спекулянтишка принесет коврижку и сыр. Сегодня до 12, или, вернее, до часу жду спекулянтишку; потом пойду оценить чемодан; потом вернусь домой и махну в столовую; днем, после столовой, зайду к старухе; потом отправлюсь или домой, или пойду в кино; уходя, оставлю записку Скитаюму (спекулянтишке), чтобы зашел к вечеру до 8; а в 8 отправлюсь в концерт. Было бы необходимо выжать как можно больше денег из Литфонда; постараюсь «аккрошировать»[235] Эфроса; напишу заявление рублей на 300, скажу ему, что Литфонд обещал помогать материально, а я уже месяц ничего не получал; авось подпишет. Вот леший спекулянтишка, если обманет, не придет! А так хочется поесть вкусного! Завтра утром, возможно, махну в Старый город есть плов и пить вино ― если будет хорошая погода. Да, любопытно, как мне удастся продать чемодан и придет ли утром спекулянтишка с продуктами. Возможно, что завтра получу рис и яйца. Если получу, то рис отнесу хозяйке, а сам буду устраивать роскошные омлеты. Чай продам рублей за 60, за мыло хотел бы 200, но узбеки предлагают сто. Сейчас продал чай за 60 р. И стакана кислого молока. Интересно, придет ли спекулянтишка. Я ему шею сверну, если придет потом, а не когда условились.

14/I-43

Вчера утром спекулянтишка притащился и притащил 25 коржиков и немного коврижки. Все это сейчас уже съедено ― chez moi ҫa ne traîne pas[236]. Потом мы с ним пошли оценить чемодан в комиссионку. Там оценщик сказал, что он эту вещь не примет, но на улице Правда Востока мне за нее дадут 800 рублей. Мы условились со спекулянтишкой, что он зайдет вечером, принесет остаток продуктов на 200 р. и 600 р. наличными. Я позавтракал в Союзе, зашел к хозяйке; с этой стороны все в порядке ― я посулил ей рису и денег, и она пока не «бузит». Вечером спекулянтишка не заявился, и я пошел в ОДКА, где прослушал довольно безразличную мне 1^ую симфонию Скрябина и замечательный 3^й ф-нный концерт Рахманинова. Купил на сегодня вечером билет на «Живой труп» в театре Берсенева. Сегодня идет дождь. Программа дня такова: в 12 ч., если до этого не придет спекулянтишка, пойду продавать чемодан, причем продам его ни в коем случае не дешевле, чем 800 р.; du moins[237] постараюсь. Потом пойду и стану в очередь за рисом, если только есть яйца; если яиц нет, то из-за одного риса, который достанется хозяйке, стоять не буду ни в коем случае. Надо купить картошки ― очень захотелось ее. В Литфонд подал заявление на деньги; скоро должны быть. Я думаю, что спекулянтишка меня надул: продал все коржики, а основное и хорошее: сыр, колбасу и коврижку почему-то оставил. Впрочем, он, может быть, еще придет. Все ломаю голову: удобно или нет звонить П.Д.? Нет, пожалуй, неудобно. Увидим, что принесет этот день. Очень хочется продать чемодан не меньше 800 рублей, не продешевить. И потом, очень хочется застать сегодня яйца. Купить картошки, поджарить и выпустить эдак яйца четыре: будет гениально! Вот что плохо, так это что дождь ― промокнут ноги, промокнет, соответственно, и настроение. Наши войска взяли Ессентуки. Генерал Жиро организует французскую африканскую армию; она получает американское вооружение. Телеграмму Людмиле Ильиничне решил не давать.

14/I-43

Сегодня утром спекулянтишка пришел не в срок, тогда, когда меня уже не было, и обещался прийти в 7 ч. сегодня вечером. Я продал чемодан за 750; осталось 300 р.; купил картошки 2 кг, банку баклажанной икры, 2 огурца, 250 г сахарного песку, купил один бублик, 10 конвертов, выпил стакана вина, купил 2 огурца соленых и 150 г масла сливочного ― вот тебе и 400 рублей. Яиц не давали, так что я в очередь и не стал вставать. Обедал гениально: на hors-d’oeuvre[238] черный хлеб с маслом и баклажанной икрой. Суп изготовила соседка Мария Михайловна (она меня угостила бараньим супом, а я получил в гастрономе 2^м ― Мадарасик достал ― баранью голову, и сегодня вечером она будет варить суп и будет есть sa part[239]). На 2^ое ― жареная картошка с солеными огурцами, и М.М. угостила котлетой (опять-таки из мяса, полученного в Союзе, и которого я не получил). А сегодня вечером будем варить баранью голову; если самого съедобного мяса там и не так много, то суп получится отменный, тем более что есть крупа и картошка. Хотя я и взял билет в театр, но вряд ли пойду ― хочу дождаться спекулянтишку, да и в слякоть переть неохота. Сейчас готовлю кофе. С песком ― благодать! Авось спекулянтишка вечером занесет коврижку ― тогда совсем хорошо будет. Читаю Мопассана.

15/I-43

Сегодня написал, по совету Дейча, письмо о моем деле секретарю ЦК Ломакину и передал его в ЦК. Попытка не пытка, может, что и выйдет. Дейчик дал мне телефон Ломакина; завтра буду названивать и узнавать. В Литфонде Эфрос выписал 300 р., но денег опять не было, и я ни шиша не получил. Спекулянтишка притащился, но не мог поймать своего «патрона» и потому не принес сыра и колбасу. Обещает завтра. Звонил П.Д. Приехал Митя Толстой; завтра буду у них обедать; завтра же постараюсь получить в Литфонде денег. Передал хозяйке талон на рис. Яиц не будет. Письмо Ломакину ― последняя моя надежда на избавление от трудармии. Всю коврижку, баклажанную икру, масло, хлеб и картошку съел; аппетит у меня какой-то сверхъестественный. М.М. угостила полтарелкой превосходного плова собственного изготовления (на моей плитке у меня в комнате ― из-за штепселя). Погода стоит дегутантнейшая[240]: снег мокрый, грязь; галоши протекают. Итак, завтра, по крайней мере, хорошо пообедаю у П.Д. И приятно повидаться с Митей Толстым. Сейчас варится суп из остатков головы телячьей. Боюсь, что письмо Ломакину будет la bonne idée qui vient trop tard[241]. Любопытно, что будет 17^го и на когда назначат окончательную отправку. Сейчас ― 12 ч. 30 ночи. Глаза слипаются. Завтра будет весьма «мотательный» день: надо и вещи собрать, и Ломакину звонить, и зайти в школу за справкой, и в Союз пойти узнать, можно ли получить денег, и к П.Д. пойти, и к Дейчам зайти за ватником. Не знаю, как быть со спекулянтишкой; очень неохота пропустить сыр и колбасу; я с ним договорился, что если он занесет обещанное, а меня дома не будет, то пусть оставит продукты у соседей, где я оставлю для него деньги. А не надует ли он меня? Вдруг оставит меньше, чем надо. Лучше всего напишу записку ему, чтобы он приходил вечером, а вечером я рассчитываю быть дома. Деньги же на всякий случай, возможно, оставлю у соседки. Не знаю, увижу. Ой, матушки-бабушки, по вечерам болит больной зуб, и гнусно делается во рту и на душе. Читаю довольно-таки скучного «Тюфяка» Писемского.

19/I-43

16^го обедал у П.Д. ― была необыкновенно соленая рыба, и вообще обед был неоригинален и неудачен. У П.Д. нелады с Митей Толстым, его приняли ― à vingt ans, pensez,[242] ― в Союз композиторов, и он очень самоуверенный молодой человек и хочет быть хозяином, отсюда трения. 17^го, исключительно холодный, морозный день, я провел в военкомате, как и другие призывники. Я был в ватнике, ушанке, валенках. Разорялся на плов и лепешки, форменным образом разорялся: порция плова (пиала) стоит 45 рублей, а маленькая лепешка ― 15 (и есть и по 20, 25, 30). Но как все это вкусно! И la faim tenaille[243]. Продал оба мыла. Только вечером 18^го числа я получил обратно свою явочную карту с отсрочкой до 25^го числа, причем 25^го явиться без расчета и без продуктов ― как и 17^го. 19^го, сегодня, меня вызвали в ЦК, в военный отдел, к тов. Хакимову, который мне сообщил о том, что «в Октябрьский райвоенкомат даны соответствующие указания, и чтобы я шел туда числа 20^го –21^го, и там мне все скажут». Итак, дело двинулось, и, насколько я понимаю, или меня перевели в команду № 2 и зачислят в военное училище или дадут отсрочку. Возможно, что завтра утром я отправлюсь в военкомат и узнаю у майора Коканбаева ― военкома, как и что. Получил талон на овощи, получил письмо от Мули, письмо от Али, перевод на 300 р. от Мули, телеграмму от… Вали: «Срочно телеграфируй точный адрес для перевода вернулась в Москву Валя». Очень хорошо, а то я уже махнул рукой и думал, что Валя отвернулась от меня после «разоблачительного» письма. Завтра ― сложнейший день. Для того чтобы получить перевод на почте, необходимо, чтобы со мной пошел Новакович, ибо мой паспорт ― в военкомате, а без паспорта денег не выдают, и я написал доверенность на имя Новаковича, чтобы он получил по своему паспорту. Значит, надо с ним идти на почту; на почте еще могут к чему-либо придраться, и придется все начинать сначала. Это ― раз. Во-вторых, завтра надо получать овощи, надо получать деньги в Литфонде, надо зайти к М.А., которая сидит на мели без гроша. А когда же я успею в военкомат? И овощи получить, и деньги получить, а в военкомат без денег я отправляться не могу. Нет, пожалуй, придется туда пойти числа 21^го, а завтра постараться сделать все дела; ведь деньги очень нужны, и овощи тоже. Конечно, хотелось бы поскорее узнать свою участь. Меня все время терзает какой-то сума-сшедший голод. Сегодня ел коврижку и бублики; сейчас варю перловую кашу. Блокада Ленинграда прорвана! И вообще замечательные успехи.

[165]   ее.

[166]   пожившие.

[167]   Кстати.

[168]   в миниатюре.

[169]   целая история, чтобы добиться, что кто-нибудь сделает необходимую работу.

[170]   удача.

[171]   Повсюду царствуют.

[172]   хлопот.

[173]   поскольку мы уже тут, надо устраиваться, как можем.

[174]   не золотой юности.

[175]   какова она есть.

[176]   а целить дальше.

[177]   разлада.

[178]   неудачников.

[179]   все это возможно и, конечно, может случиться.

[180]   Я себя знаю, и это уже немало.

[181]   Я это раньше предвидел, с одной стороны, а с другой, я получил удовольствие от всех этих надежд, хотя знал, что все может полететь к черту. Это парадоксально, но удобно. А кстати, мне кажется, что нынче ночью будет так же холодно, как вчера, а может, и хуже.

[182]   Уж раз мы тут, тут и останемся.

[183]   вместе с тем.

[184]   Здесь и далее: пополудни.

[185]   копченая ветчина.

[186]   не более.

[187]   Лига Наций

[188]   на Красной площади в Москве.

[189]   Октябрьской революции.

[190]   рядом.

[191]   Бедные грезы! Они ни к чему.

[192]   «Андалузка».

[193]   будет.

[194]   Я не питаю иллюзий.

[195]   Правда, что.

[196]   17 дней путешествия.

[197]   Эта манна небесная пришла как раз вовремя.

[198]   право.

[199]   президент Чехословацкой республики.

[200]   нацистов.

[201]   официальными.

[202]   товарищи.

[203]   18 дней путешествия. Вчера мы получили хорошую партию хлеба.

[204]   белого и черного, хорошего.

[205]   9.30 утра.

[206]   наконец вымылся ― очень приятно и полезно, право.

[207]   во что бы то ни стало.

[208]   возможно.

[209]   прося советы.

[210]   Отсутствие такта, деликатности, самое абсолютное.

[211]   неудачник.

[212]   посмешище всего вагона.

[213]   возможный и невозможный.

[214]   подумайте, дорогая! Какой класс.

[215]   бывший Оренбург, куда.

[216]   широко.

[217]   он должен стать.

[218]   главным образом.

[219]   убежище.

[220]   в смысле.

[221]   по крайней мере, я знаю, что попробовал сделать, что мог. Не вышло; я не виноват.

[222]   В смысле.

[223]   сопровождаемый.

[224]   Борющейся Франции, генерал Астье де ля Вижели.

[225]   С Богом.

[226]   В данный момент.

[227]   открыл.

[228]   «Квинтессенции».

[229]   хватит.

[230]   начат.

[231]   не беда.

[232]   я не хочу потерять.

[233]   ни одного куска.

[234]   получатся деньги.

[235]   От фр. accrocher ― зацепить.

[236]   у меня с этим дело не задерживается.

[237]   хотя бы.

[238]   на закуску.

[239]   свою порцию.

[240]   От фр. dégoûtant ― отвратительнейшая.

[241]   прекрасной идеей, которая приходит слишком поздно.

[242]   это в двадцать лет, подумать только.

[243]   голод так терзает.