Из записок парижанина
Метрополитен не стерпел, и – в который раз! ― его стошнило толпой, стремительно рвущейся наверх, к воздуху. Вместе с ней я очутился на поверхности земли. Даже не заметив, как я вышел из вагона, я взобрался по лестнице и машинально купил 6-ое издание «Пари-Суар».
Я вышел из метро на станции «Мэри́ д’Исси́» (Иссийская Мэрия). Станция помещается в бойком месте, на площади. Позади выхода из метро маленький сквер со множеством каштановых деревьев, направо проходит улица Феликса Фора, по которой раньше ездили трамваи, но теперь, когда они прекратили свое существование, по ней снуют зеленые автобусы, доставляющие вечером из Парижа целые легионы отработавших людей.
Магазины были переполнены; люди проголодались и шли, увешанные свертками с продуктами, и кассирша в мясной лавке не успевала даже попудриться. Кафе тоже были битком набиты посетителями: приближался час вечернего аперитива, после которого становится веселее, и который должен «протолкнуть» предстоящий обед. Впрочем, после обеда люди опять шли в кафе ― на этот раз аперитив должен был «помогать пищеварению», ― да и делать было нечего вечером. Некоторые уже начинали дуться в карты, другие довольствовались невинным домино, третьи поглядывали с вожделением на биллиард, предвкушая спортивно-виртуозные наслаждения.
На площади было шумно. Газетчики зычно выкрикивали: «Пари-Суар, Энтран, 6-ое издание!»; с ревом подкатывали автобусы к остановке; прохожие перекликались с разных тротуаров. Смутно и глухо гудело метро; автомобильные гудки раздавались повсюду; кричали и визжали мальчишки. В довершение всего, возвещая о конце смены, подавали свой голос сирены заводов Рено, Блока, Матфорда, расположенные неподалеку отсюда.
День подходил к концу. Солнце уже давно намеревалось исчезнуть совсем, но почему-то это ему не удавалось: садилось оно медленно-медленно, как будто жалело землю и не хотело лишать ее тепла и света. Последние рыжие тучи покрывали пятнами вечерней ржавчины стены домов, и порой, отражая лучи заходящего солнца, стекла какого-нибудь одинокого окна начинали блестеть очень ярко, нестерпимо для глаз. Я шел по тротуару улицы Фо́рта, круто поднимающейся вверх ― к Ванву и дальше, к Кламару.
– М-да, солнце, конечно, шикарно… Ничего не скажешь: этот оранжевый полудиск, опускающийся за гребнями серых домов на фоне голубоватого неба, производит довольно эффектное впечатление… В детстве я думал, что солнце садится в конце света. Но впоследствии я узнал, что конца света не существует… Если бы я был живописцем или поэтом, то, быть может, зрелище заходящего солнца вдохновило бы меня, и я создал бы какое-нибудь этакое произведение!.. Но, увы, я не способен чересчур остро реагировать на явления природы. Ну, красиво бесспорно, но… Но что? Но, вероятно, просто предпочитают читать газету за стаканчиком Бирр’а, чем ломать себе голову над вопросом о том, почему я не могу восторгаться заходом солнца!..
Я шатался по городу весь день, устал порядком, и мысли мои как бы налезали одна на другую и легко соскальзывали одна с другой. Внешний мир представлялся мне сложной и нелепой, но довольно приятной декорацией.
Меня не подавляло, как это происходит почти всегда со мной, томящее ощущение пустоты, хотя улица, дома и люди и воспринимались мною как некий бессмысленный хаос, бесцельное нагромождение предметов. Но этот хаос не был враждебен; усталость притупила мою нервную восприимчивость, и я готов был принять и простить даже хаос, который вдруг стал домашним и привычным. Та бессвязность мыслей, которая происходила от невидения закономерности и целесообразности воспринимаемых мною событий и явлений и которая была мне тягостна как ненормальность, теперь не задевала во мне никаких болевых струн и казалась естественной и удобной. Как обычно, я вел с собой своего рода разговор, но на этот раз не удивлялся ему и не возмущался им.
– Большой четырехэтажный дом… Сидит консьержка на стуле у порога. Консьержка ― извечно комический персонаж во Франции… Но я помню, как в день 1-го мая шли консьержки во главе своего профсоюза и размахивали метлами как эмблемами… У окон дома ― зеленые ящички с какими-то растениями. По сточной трубе, наверху, пробирается кошка… Звуки граммофона: поет Тино Росси. Поет он хорошо. Почему его ругают сторонники «хорошего вкуса»? ― Потому что он очень популярен. Всегда найдутся люди, которые скажут: раз популярен ― то пошл. Это неверно. А, впрочем, он может быть, действительно пошл и у меня нет вкуса? Чорт его знает. Смешно, что есть клуб почитательниц таланта Тино Росси. Все «почитательницы», конечно, влюблены по уши в черноволосого корсиканца-певца. В этот клуб входят всякие приказчицы, белошвейки… Глупые девочки! Я себя не вижу в роли члена какого-нибудь «клуба Вивиан Романс» или «клуба Кэтрин Хэпбарн». Все-таки, мужчины до этого не дошли… Но они зато дошли до войны, удушливых газов… Предпочитаю клубы обожательниц. Значит, женщины ― лучше? Гм… Вряд ли. В молодости они все думают лишь о женихах, потом, женившись, занимаются только детьми, к старости портят жизнь этим самым детям и вяжут никому не нужные носки… Иногда изменяют мужу. Слишком редко, на мой взгляд. Ну, а мы? Мы тоже хороши: начинаем с публичного дома, потом падаем в объятья какой-нибудь дурочки, оказывающейся впоследствии назойливой домовитой наседкой, пьем, служим… хорошо еще, если не голосуем за кандидата «Республиканского Центра»!.. Кончаем тем, что лечимся от геморроя и пишем завещание… Зайти в кафе, что ли?
Улица, после подъема, который меня утомил, проходила через перекресток, в левом углу которого приютилось маленькое кафе. Я иногда, изредка, захожу сюда.
Под полотняным навесом даже не было столиков; зато была потуга к каким-то украшениям: зеленели около входной застекленной двери кустики, стояла кадка с пальмой. На перекрестке, в куче песка, игрались дети.
Я открыл дверь и вошел в кафе. Дверь противно заскрипела, когда я отворял, но закрылась бесшумно. Я сел за ближайший столик.
За цинковой стойкой, нагнувшись, стоял хозяин заведения. Он был толст, лыс и кругл, в подтяжках поверх рубашки с закатанными рукавами и в фартуке поверх брюк и рубашки. За ухом у него потухал окурок; левой рукой он подпирал, облокотившись, румяную щеку, а в правой держал карандаш и что-то писал. Губы его, под рыжими усиками, шевелились. Очевидно, он подсчитывал дневной доход. Когда я вошел, он тряхнул головой и выпучил на меня глаза. Увидев, что я хорошо одет, он тотчас же подбежал к столику, где я уселся и прошептал, улыбаясь:
– Что прикажете, мсье?
– Один Перно́.
– Хорошо, сейчас, мсье.
Я оглядывал помещение. Оно состояло из маленького зала. Налево от входа ― цинковая стойка с батареями бутылок вдоль стены, направо ― ряд столиков и стульев. По стенам ― рекламы аперитивов: Бирр, Синзано, Дюбоннэ, Сент-Рафаэль. В глубине зала, налево, маленький стол с протянутой поверх зеленого сукна поперечной сеткой: вероятно, стол для игры в пинг-понг. Продолговатые окна вдоль левой стены занавешены когда-то белыми занавесками. В углу, около двери, ведущую во внутренние комнаты, спит, скрючившись, фокс-терьер.
В противоположность кафе на площади, это кафе было совершенно пусто. Быть может, здесь играл роль его неказистый вид, а может быть, сюда приходили лишь постоянные посетители, в определенные часы, как это иногда бывает. Так или иначе, но я был один и радовался этому обстоятельству, ибо потная толпа в метро и суета на площади заставили меня искать одиночество, которое было равносильно отдыху.
Хозяин вновь занялся вычислениями, а я с наслаждением потягивал холодную зеленоватую жидкость с привкусом аниса, она ударяла в голову; это был хорошо маскированный, но тем не менее сильный алкоголь.
Я ни о чем не думал, а только медленно пил свое Перно́, разглядывая синие прожилки на мраморной крышке столика. Тут я увидел газету, которую, сев, я положил на стол. Я развернул ее и стал читать.
Я всегда покупаю «Пари-Суар», подобно большинству парижан и жителей пригородов. Конечно, считается признаком аристократизма, «бонтона», серьезности читать «Тан», конечно, модно афишировать свои демократические симпатии, держа в руках «Се-Суар», конечно, можно соригинальничать, купив совсем недавно начавшую выходить газету ― вечернюю правых «Сэнк-Эр»; ― ну, а я предпочитаю «Пари-Суар». Эта газета дает всегда если не самую точную, то, во всяком случае, самую разнообразную информацию обо всем, достойном интереса, что происходит в Париже, во Франции и во всем мире. Ее сотрудники пишут легко и удобочитаемо, тогда как если заглянешь в «Тане» в какой-нибудь отдел иностранной политики, то так и завязнешь! Кроме того, «Пари-Суар» напечатан жирным черным типографским шрифтом, хорошо передающим все оттенки сенсации. «Пари-Суар» пестрит фотографиями; в нем сейчас печатается очередной роман Ж. Сименона «Завещание Донадье». В общем, эта газета наиболее парижская из всех парижских газет вечерних, и я, как истый парижанин, ее и предпочитаю.
Что сегодня интересного? Опять загадочное убийство в скором поезде. Процесс Вейдманна: он убил 7 человек. Ничего себе! «Тур-де-Франс». Последний этап: Кан – Париж. Помню, в детстве я всегда предполагал, что тот, кто выиграет последний этап, окажется победителем. Но оказалось, что это не так ― в течение всего тура подсчитывается количество очков, выдвигается лидер и этот лидер может даже приехать к финишу в Париже последним ― и все-таки остаться победителем. В этом году выиграет бельгиец Сильвéр Мас. Молодец Сильвéр! Он уже во второй раз выигрывает «Тур-де-Франс». Кстати, он где-то в Бельгии держит кафе.
Бокс. Негры, пожалуй, сильнее всех. Джо Луис, Генри Армстронг, Джон Генри Льюис, Лерой Хэйнз. А французы сдали. Их время в боксе прошло. Карпантье ― владелец модного бара, Марсель Тиль выдохся… Шикарно, что побили этого знаменитого немца, Макса Шмелинга. И кто побил? Негр! Вот вам и превосходство германской расы. И побил он Шмелинга в две минуты, побил научно, с финалом в виде классического нокаута, через прямой апперкот.
Футбол. Я стою за клуб Сэт’а. Почему-то он мне симпатичен. Сэтцы всех побеждают. В Сэт’е родился Поль Валери. Он, наверное, не любит футбола. А я люблю и футбол, и стихи Валери. Разве плохо:
Такого второго поэта нет во Франции.
– Хозяин, еще один Перно́!
– Хорошо, мсье.
Гм… Опять сплетни про этого бедного бывшего Эдуарда VII (а ныне опять «просто» принца Уэлльского) и его амуры с этой миссис Симпсон. Ну что здесь интересного? Втюрился в нее и баста, все понятно. А что ни он, ни она ― не красивы, это факт. Но ведь говорит же пословица: на каждого урода и т. д. À chaque vilain sa vilaine[689], особенно когда vilain ― член королевской семьи, а vilaine ― американская миллионерша. Звание и деньги подкрашивают потасканные физиономии протагонистов этой трагикомедии. Быть может, Георг ― заикающийся, но истый бритт, действительно более на своем месте у английского престола, нежели светский Эдуард, который не хочет расставаться со своей миссис Симпсон?
Чуть-чуть светской хроники. «Сегодня на скачках в Лоншане присутствовали Ван Донген, Андрэ де Фукьер, Тристан Бернар и Поль Ребу». Что и говорить ― соль земли. Дети, дети, развлекайтесь!.. Однако, Ван Донген уже порядком стар. Да и Тристан Бернар тоже. Ван Донген продолжает писать картины в фривольном духе, а Тристан Бернар все рассказывает, не мигая, двусмысленные анекдоты, и борода его смеется. Что ж! Париж остается Парижем, даже с бородой и под 70 лет! Кстати о Париже ― надо обязательно будет сходить в Казино-де-Пари, где выступает Морис Шевалье. Ведь я ни разу не видел его ― только слышал пластинки и по радио.
[689] Букв.: Каждому уроду найдется уродка под стать.