Солнце садилось. Мы шли лесом к Кламару. Мерно шумели кроны деревьев; лесная свежесть превращалась в сырость. Наш путь был устлан ковром опавших листьев. Мы прибавили шагу и теперь шли быстро, лишь изредка перекидываясь отрывистыми замечаниями. Хотелось дойти до Кламара прежде, чем наступит темнота.
Наконец мы достигли опушки леса и спустились от площади Марки́ к площади мэрии; там мы сели на скамейку под стеклянным навесом в ожидании 89-го номера автобуса, который должен был нас доставить к Версальским воротам, в вечерний Париж.
Я, признаться, был в отменном настроении. Как-никак, я пробыл за городом целый день, и этого было достаточно, чтобы вдохнуть в меня радость жизни. Я люблю Париж, а краткая разлука с любимым существом придает особое обаяние новым объятьям. Итак, я возвращался в город с приподнятым чувством: через некоторое время, очень скоро, я вновь буду сидеть в «Ротонде» и пить кофе с коньяком и глазеть на прохожих, записывать обрывки разговоров и впитывать в себя этот странный парижский воздух, до того пропитанный запахом цивилизации, что он кажется искусственным. Хоть я и не стар, но я чувствовал себя дьявольски помолодевшим; мне захотелось крикнуть: «Ура, жизнь хорошá!»
Но тут заговорил человек в котелке.
– Вот еще один день кончается; фактически, он уже кончился. Мы все знаем, что нам остается сделать прежде, чем лечь спать. И в этом-то ― весь ужас. Ничего не будет неожиданного, ничто не изменит предначертанного пути; если нам и случится иметь дело с чем-либо необычайным, то мы не удивимся, благо мы давно разучились удивляться. Наши умы давно усвоили скептицизм, который лишает нас сколько-нибудь острого восприятия и ощущения действительности. Да, вот еще один день кончился и, подводя итог, мы принуждены заметить, что ничего нового он нам не принес, ничего не объяснил и ничего не изменил в нашем существовании. Мы лишь на один день приблизились к тому, единственно существенному моменту нашего бытия, когда наши родственники обнаружат, что мы скапутились и бросятся рыскать по комнатам в поисках завещания. Вот тогда-то будут истинные переживания! Вот тогда-то наши близкие поймут, что значит ― интенсивно жить, подобно героям Жюля Верна и Буссенара!..
– У вас есть родные? ― вежливо спросил я.
– Нет, к счастью я рано освободился от бремени семьи, а оставлять после смерти мне все равно нечего. Мысленное мое завещание будет состоять в коротком послании, адресованном всему человечеству:
«Плодитесь и множьтесь, друзья мои. Вырастайте сильными и грубыми, потейте от тяжелой работы, горланьте песни и пейте вино; умирайте от удара ножом или от последствий алкоголя.
Вырастайте глупыми и хитрыми, усваивайте арифметику плутовства, работайте по торговому делу, копите гроши, основывайте рекламные бюро и фирмы скобяных изделий, умирайте от апоплексического удара, в святости и удовлетворении прожитой жизни.
Вырастайте упорными и прилежными, о инженеры! Стройте мосты и заводы до ближайшей войны, которая их разрушит, ― а потом начинайте сначала; ходите по воскресеньям в театр и умирайте в почете и в любви к науке и прогрессу.
Вырастайте умными и ловкими, пишите повести и стихи хотя бы для того, чтобы о них забыли, спорьте о великих проблемах литературы и философии, если только у вас язык еще не отвалился от всех ваших предыдущих споров! ― И умирайте с таким чувством, будто вы одни ― гении, ― а все прочие ― мошкара.
Любитесь и множьтесь, друзья мои! Ибо пока будет существовать наша земля, пока она не лопнет или не рассыпется в прах, вы ничего лучше сделать, пожалуй, не сумеете и не сможете…
Мир вам ― и чорт с вами».
– Вот каково́ будет мое завещание. Думаю, что оно не удовлетворит искателей посмертных кладов.
Между тем, была уже ночь. Автобус подкатил бесшумно. Он был приятно пуст, ― и когда мы уселись около широких окон и ощутили, что едем, то мне показалось, что автобус был подан специально для нас и мы исполняем некий обряд, двигаясь вместе с этой пустотой освещенной коробкой сквозь тьму, прорезая ночное пространство.
Автобус громыхал по гулкой мостовой пригородов, и мы подскакивали на своих сиденьях; постепенно начал набираться народ, и вот уже не было свободных мест, и автобус ехал медленнее.
Но вот он внезапно напряг свои моторные силы и понесся во весь опор по широкой улице.
Я выглянул в открытое окно. Пахнуло бензином. Розовое зарево поднималось над чернотой ночи, пронизанной бесчисленным множеством светящихся мерцавших точек. Это был Париж.
Через две минуты мы были на улице.
– Мне идти по Вожирару, ― сказал человек в котелке.
– А мне надо на метро к Монпарнасу, ― сказал я и приподнял шляпу. ― Было очень приятно познакомиться с Вами.
– Возможно, когда-нибудь увидимся еще, ― ответил он.
Я понял, что он не хотел, чтобы наше знакомство продлилось дольше, чем короткий осенний день.
Я вспомнил о том, что он говорил о дружбе: «…А дружба ― это самое человеческое чувство»…
– Вполне вероятно, ― сказал я. ― До свидания.
– Прощайте, мсье.
И он быстро пошел к улице Вожирар, пересекая идущий вниз широкий проспект, по которому мчались автомобили.
Меня обдало струей горячего воздуха, и я стал лишь частицей людского потока, которую быстро поглотила каменная глотка метро.
Декабрь 1943 г.
― январь 1944 г.