Длинные светлые волосы развевались по ветру, просторное белоснежное одеяние с вкраплениями голубого не имело аналогов во всей человеческой моде, на боку висел льдисто поблескивающий меч в алмазной перевязи…
Она молча смотрела на него, не в силах что-либо сказать спросить. Странная аура незнакомца отбивала всякое желание разговаривать — морозная, тяжелая… как снег, в объятиях которого она оказалась.
И лицо, безукоризненно правильное, словно вырезанное из белого мрамора, красивое, но неуловимо пугающее, жутковатое, с почти звериными чертами — белые губы чуть искривлены, словно в оскале, и из-под них выглядывают острые клыки. Черные глаза, не то состоящие из одних зрачков, не то из одной радужки, кажутся чуждыми, выражением напоминая волчьи…
Незнакомец почему-то напомнил ей зимнюю вьюгу, жалящую без разбору и без жалости.
Какой-то нездешний, чуждый…
И вместе с тем кажется, что она где-то его видела… и тогда он ее не пугал.
Она молчала, во все глаза глядя на него.
Холодный, пугающий — но не злой, не жестокий. В этом она почему-то была уверена.
Шестым чувством Рэлико поняла, что именно он защитил ее от кочевников. Как — она не знала, но этого не мог сделать никто другой.
На смену страху пришло благоговение, словно поднявшееся из глубины души, и она опустила голову, поклонившись ему, как богу.
Ланеж, едва проследив за неприглядной судьбой тех, кто осмелился коснуться его наликаэ, поспешил к ней — и теперь молча, растерянно, не зная, что теперь делать, какой реакции ждать, стоял перед сидящей в снегу огненной девушкой, испуганно уставившейся на него.
В своем стремлении удостовериться в том, что она цела, что ей не причинили вреда, он забыл об осторожности.
Предстать перед ней… вот так… сразу после того, как по его приказу духи насквозь проморозили тех мерзавцев… сейчас, когда ледяной гнев исказил и сковал его черты, сделав их еще более грозными и чуждыми, чем обычно…
Она посмотрела прямо ему в лицо. Когда их взгляды встретились, у Ланежа екнуло сердце, чтобы сперва пуститься вскачь от волнения… а потом замереть от пугающей мысли.
Ей страшно.
Ланеж обреченно приготовился к худшему. Конечно, напугал. Не мог не напугать… Но после этих радостных лет снова увидеть, как его знак рассыпается морозными иголками… отвернуться, покинуть ее, уйти, чтобы больше не пугать…
Но вместо того, чтобы рассыпаться и исчезнуть, серебристая снежинка, словно прорисованная на чистом, высоком лбу его наликаэ, неожиданно вспыхнула ярче. А затем, к его крайнему удивлению, Рэлико вдруг склонила голову перед ним.
Как в храме. Благоговейно.
Но она не могла узнать его в таком облике. Когда он больше напоминал духа, каким был, нежели бога, которым стал.
Ланеж окончательно растерялся. Желание поднять ее, обнять, удостовериться, что все действительно в порядке, стало нестерпимым. Но он сдержался.
Это он знает ее. Знает, чем она живет, о чем мечтает. Рэлико же не знает о нем ничего. Даже не знает, кто перед ней…
Потому что в храмах не бывает статуй снежного бога, охваченного гневом.
Что теперь? Спросить? Объяснить? Как-то она себя поведет, услышав измененный, давящий голос разъяренного духа?..
Рэлико снова подняла голову, завозилась в снегу, пытаясь подняться, и ее подхватила под локоть чужая холодная рука в толстой перчатке. Жесткое прикосновение показалось до странности знакомым. Но где она могла…
И оно почему-то заставило смутиться.
Ее поставили на ноги и сразу отпустили.
Вокруг них танцевал крупный снег.
— А эти… где? — осмелилась спросить она. — Эти чужаки?
И пришел ответ:
«Не бойся. Они тебя не найдут».