Я молчал и спросил только, написал ли он лорду Виндермиру о своем приезде.
— Нет еще, — ответил он, — но завтра напишу. Эскур вскоре отправился домой, а я позвал Тимофея.
— Боже мой, сударь! — вскричал он, входя в комнату. — Что это такое?.. Где мы?.. Что с нами будет?.. Голова моя вертится. Я не знаю, что и думать о вашем обществе. У нас и на два месяца не хватит денег.
— Дай Бог, чтобы хватило и на это время. Но что делать? Чтобы попасть в хорошее общество, не надо жалеть издержек, да без них и нельзя.
— Ну, да уж оставим расходы, а скажите, что мы будем делать с Эскуром? Ведь скоро все откроется
— Я и сам хочу, чтобы все открылось, только не теперь. Завтра Эскур напишет дяде, а тебе надобно как-нибудь достать это письмо, чтобы оно не попало к дяде. Мне бы только попасть в хороший круг, а потом пускай себе лорд Виндермир узнает свою ошибку.
— В самом деле, Иафет, вы как будто бы ничего не боитесь.
— Решительно ничего, особенно когда исполняю мои священные обязанности. Я хочу, чтобы никакие препятствия не были в состоянии помешать мне отыскать отца.
— Кажется, вы с ума сошли на этом, Иафет?
— Может быть, Тимофей, — ответил я задумчиво — Во всяком случае ляжем теперь спать, а завтра я расскажу тебе все происшествия сегодняшнего дня.
На другой день Эскур написал письмо, а Тимофей вызвался снести его на почту и преспокойно сжег.
Поступок Тимофея успокоил меня на три следующие недели. С моими друзьями, Гаркуром и майором, я увеличил круг моих знакомых. Они ввели меня во все почти клубы и лучшие лондонские общества, а наружность моя и мнимое богатство доставили мне везде благосклонный прием. В продолжение этого времени я также приобрел доверие Эскура. Не получая известий от своего дяди, он посылал ему письмо за письмом и отдавал их в руки Тимофея, который постоянно делал из них одно и то же употребление. Я же уверял его, сколько мог, что лорд, верно, где-нибудь по соседству. Но Эскур наконец, не желая более ждать, сам отправился к нему в замок.
— Теперь можете ехать, куда хотите, — думал я, считая себя в совершенной безопасности.
Пять дней спустя после отъезда Эскура я прохаживался рука об руку с майором, который обедал у меня регулярно пять раз в неделю. Подходя к Пиацце мы заметили карету лорда Виндермира, которая прежде, нежели мы успели остановиться, подъехала возле нас к самому тротуару.
— Майор, — сказал лорд Виндермир, — извините, что я разлучу вас с мистером Ньюландом. Мне нужно с ним поговорить наедине. Не угодно ли вам сесть в мою карету? — сказал он, обращаясь ко мне.
Готовясь всегда к подобной встрече, я не потерял присутствия духа, вежливо сделал ему самое модное приветствие и, сказав: «Очень охотно, милорд», — сел в карету.
— Живей домой! — крикнул милорд в окно человеку, запиравшему за мной дверцы.
Карета покатилась. Мы молчали всю дорогу. Приехав домой, он пригласил меня в зал, в котором я с ним прежде обедал, и, пройдя по комнате раза два, он наконец сказал мне:
— Ньюланд, или кто бы вы ни были, я вижу, что вы считаете достаточным средством вашей безопасности тайну, которую вы знаете. Нет нужды мне говорить вам о вашем поступке; я не знаю, кто и что вы, но безо всякого сомнения, — говорил он, краснея от гнева, — вы не имеете никакого права на звание честного человека.
— Вы, вероятно, милорд, скажете мне причины такого мнения? — ответил я очень хладнокровно.
— Во-первых, вы распечатали письмо, адресованное другому.
— Милорд, я распечатал письмо, которое мне принесли, с заглавными литерами моей фамилии, думая, что оно мне адресовано.
— Положим. Но, прочитав, вы могли видеть, что оно не вам было писано.
— Ваша правда, милорд.
— И, несмотря на это, вы взяли у моего стряпчего бумаги, обманув его именем другого.
— Все это так. Но позвольте вас уверить, что я никогда бы этого не сделал, если бы к этому не побудил меня сон. Он заставил меня взять эти бумаги.
— Сон!.. Какое вздорное извинение!.. И потом, вы сломали чужую печать, и…
— Позвольте прервать вас, милорд. Я не только не ломал печати, но даже не хотел и читать ваших бумаг. Вы, вероятно, помните еще, что вы сами распечатали и приказали мне настойчиво, чтобы я их прочел.
— Да, сударь; но я не знал, что вы носите чужое имя.
— Я не имел никогда другого, и если оно неправильно, то не моя вина.