Она кивнула, кусая нижнюю губу. Незадолго до этого она попросила Якова оставить их со Стоуном наедине. Потом ей придется рассказать ему все. Это будет очень трудно. Она совершенно не знала, с чего начнет свой рассказ. А сейчас она ответила на вопрос Чарли.
— Да, в 1930 году Сталин заставил моего отца уехать из СССР. Без жены. И без меня.
Соня сидела, обхватив себя руками, как будто ей было очень холодно, как будто она хотела отгородиться этим жестом от всего мира. Она продолжала:
— Он вернулся в Америку, где и прожил всю жизнь. Он стал большим человеком в сферах политики и экономики. И все же он не мог сделать так, чтобы его любимая жена и единственная дочь были с ним. Понимаете? Они не давали ему этого сделать. Отец говорил мне, что приказ исходил от самого Сталина. Моя мать была совершенно разорена. Одна, с маленьким ребенком на руках… Без мужа. О, вы знаете, она была очень красива. Она работала горничной в доме моего отца. У нее не было никакого образования, но отец полюбил ее за другие качества: за красоту и доброту. И, знаете, я думаю, он ее действительно любил.
Он общался с нами обычно с помощью писем, которые отправлял с оказией, всегда под большим секретом. Позже он говорил, что не доверяет русским. Он говорил, что гепеушники, конечно, читали бы все его письма. Поэтому он прятал их в шубы, которые посылал маме через своих друзей, приезжавших в СССР туристами. Отец для меня всегда очень много значил. Возможно, потому, что я его очень редко видела.
Соня рассказала, что она и ее мать, которая умерла в начале семидесятых, переехали после отъезда отца в крошечную квартирку в Краснопресненском районе. Матери удалось найти работу на Московской фабрике нижнего белья № 6. Там, работая на допотопной швейной машинке «Зингер», она получала 159 рублей в месяц. Люди считали, что ее бросил американец-муж. Они жалели и боялись ее, как боялись всех, связанных с иностранцами. В тридцатые годы антиамериканские настроения были чрезвычайно сильны в СССР.
— Но вам же позволяли встречаться с отцом? — спросил Чарли.
— Его ни разу не пустили в Москву. Но дважды я ездила в Париж повидаться с ним. Всегда одна, без мамы. Две очень короткие встречи под присмотром охранников.
— Да. В 1953 и в 1956 годах. Леман не мог вас похитить, потому что ваша мать оставалась в Москве. И она тогда еще была жива.
— Да.
— Вы всегда хотели уехать из СССР?
— О да! — почти закричала она. — О Боже, да! И моя мама мечтала об этом всю ее жизнь. Мы обе. А затем я встретила Якова… Я знала, что он тоже хочет эмигрировать.
— А он знает обо всем этом?
— Нет.
— Вы скрывали это от него?
Она потупила взгляд и опять закусила нижнюю губу.
— Но почему?
В ее ответе прозвучала невероятная боль.
— Он не должен был знать. Никто не должен был. Если я хотела опять увидеть отца, я должна была молчать.
Чарли немного помолчал, затем сказал:
— У Сталина было что-то, что удерживало вашего отца от крайних действий. И у вашего отца тоже что-то было.
— Что вам еще известно? — тихо спросила она.
— У Сталина были вы, а у вашего отца — какой-то очень важный документ. Ничья.
Она ничего не сказала.
— Теперь этот документ у вас, верно?
— Почему вы так решили?
— Ведь именно его передал вам мой отец, не так ли? Ваш отец был так заинтересован в том, чтобы вы получили этот документ, что пошел на то, чтобы подставить ради этого моего отца, разрушить его карьеру.
— Боже мой, я ничего об этом не знаю!
— Что это за документ? Я хочу, чтобы вы сказали мне, что это за документ!
— Я ничего не знаю, — вся в слезах повторила Соня.