Я взглянул непонимающе на Молли и уж было собрался спросить, какого черта означает такое приветствие, но она опередила меня и, застенчиво улыбнувшись, пояснила:
– «Снупиками» он по-домашнему называл нас с тобой.
– Снупиками? Почему?
– По имени Снупи. Это мой любимый персонаж из мультфильма, когда я была маленькой.
– Так, значит, мы Снупики?
– Ну и… и также потому, что я любила лазить в ящик его стола, когда была маленькой. Разглядывать всякие там штучки, до которых, как считалось, мне нельзя было дотрагиваться. Все маленькие дети так делают, но если у тебя отец заведующий отделением ЦРУ в Каире, или заместитель директора по планированию, или еще какая-то важная шишка, то тебя всякий раз бранят за излишнее любопытство. Дескать, любопытной Варваре нос оторвали, ну и все такое прочее.
– Ну вот мы, оказывается, тоже любопытные Снупики, – повторил я, стараясь произнести это слово поехиднее.
– Ну-ка, не наглей, Эллисон. Слышишь меня? Не смей дразнить меня, черт побери!
Я опять стал вглядываться в письмо, плохо напечатанное на фирменной бумаге с тисненым штампом вверху «Харрисон Синклер», и начал читать вслух:
57
По щекам Молли градом катились слезы, чтобы не разрыдаться, она прикусила губу и быстро заморгала глазами. Посмотрев еще раз на письмо, она, наконец, перевела взгляд на меня.
Я не знал, что спросить и как начать разговор. Поэтому только взял ее руки в свои, притянул к себе, крепко обнял, и так мы замерли в объятиях друг друга. От тихих всхлипываний у нее даже началась икота. Через минуту-другую дыхание у нее успокоилось, и она освободилась из моих объятий. Глаза у нее заблестели и на мгновение стали похожи на глазки четырехлетней непоседы-проказницы, как на фотографии.
– Зачем? – только и смогла вымолвить она наконец. – Зачем… что это значит?
Ее взгляд блуждал по моему лицу, она все еще ничего не говорила, как бы стремясь осмыслить то, что хотела спросить.
– Ну, эта фотография, – наконец нашлась она.
– Это послание нам. А чем еще могло бы это быть?
– А не думаешь ли, что это могло бы быть… простым обыкновенным голосом… самой души?
– Молли, скажи мне, пожалуйста. Разве это в его характере?
Всхлипнув и зашмыгав носом, она мотнула головой:
– Папа всегда был замечательным человеком: но назвать его простым и открытым нельзя. Мне кажется, что он учился быть загадочным и скрытным у своего приятеля Джеймса Джизеса Англетона.
– Ну вот видишь. Так вот скажи, где в Канаде находился дом твоей бабушки?
Она снова помотала головой:
– Боже мой, Бен, да мне всего-то было четыре года. И мы там были только одно лето. В сущности, я ничего и не помню про то место.
– Припомни как следует, – настаивал я.
– Не могу! Ну чего мне припоминать? Не знаю я, где то место, да и все тут! Где-то во французской Канаде, может, в Квебеке. Господи Боже мой! – Приложив руки к ее щекам, я поднял ее голову и прямо посмотрел в глаза. – Чего ты хочешь? Отпусти меня, Бен!
– Постарайся припомнить!
– Постарайся… легко сказать… эй, мы же договаривались. Ты же обещал… клялся мне… что не будешь больше читать мои мысли.
«…трем… трембл… тремблинг?» – услышал я голос мыслей Молли. Они звучали как-то отрывисто, доносилось не то слово, не то звук.
– Так что же, тремблинг, значит? Дрожать то есть?
Она недоуменно взглянула на меня.