Макс бросает на меня один взгляд.
«Это еще что на тебе такое?»
Я, защищаясь, говорю, что оно удобно и прохладно.
«Ты не можешь в этом ходить, – говорит Макс, – пойди и сними».
«Я должна в этом ходить. Я это купила».
«Оно ужасно. Ты выглядишь как самая жуткая мэмсахиб – прямо из Пуны!»
Я печально признаюсь, что у меня были такие подозрения.
Макс говорит, подбадривая: «Одень это твое зеленовато-коричнево-желтое с халафским орнаментом бегущих ромбиков».
«Хотела бы я, – сердито отвечаю я, – чтобы ты не применял термины керамики, говоря о моей одежде. Оно лимонно-зеленое. А эти бегущие ромбики – отвратительный термин – напоминают полуобсосанный леденец, оставленный ребенком на прилавке в сельской лавочке. Как вы можете придумывать такие противные описания для орнаментов на керамике, я просто не понимаю!»
«Ну у тебя и воображение, – говорит Макс, – а бегущие ромбики это очень привлекательный рисунок халафской керамики».
Он мне его рисует на клочке бумаги, а я говорю, что и так знаю и что это действительно очень привлекательный рисунок. Вот его описание – это оно отвратительно.
Макс грустно смотрит на меня и качает головой.
Мы проходим по деревне Ханзир и слышим такой разговор:
«Кто это?»
«Это те иностранцы, которые копают».
Старый джентльмен серьезно нас рассматривает.
«Как они прекрасны, – вздыхает он. – Они набиты деньгами!»
Старая женщина кидается к Максу.
«Хвайя! Сжалься, вступись за моего сына. Они увезли его в Дамаск – в тюрьму. Он хороший человек, он ничего не сделал – совсем ничего, клянусь!»
«Тогда почему же его забрали в тюрьму?»
«Ни за что. Это несправедливость. Спаси его для меня».
«Но что он сделал, матушка?»
«Ничего, клянусь перед Богом, перед Богом, это правда! Он ничего не сделал, только убил человека!»
* * *
У нас новая забота. Несколько человек из Джераблуса заболели. Они в палатках у Чагар Базара. Трое слегли, и возникают сложности, так как остальные отказываются подходить к ним. Отказываются принести им еду и воду.
Это стремление избегать больных очень странно. Но, в конце концов, все кажется странным в этом обществе, где ценность человеческой жизни не считается важной.
«Они будут голодать, если не принести им еды», – говорит Макс.
Их сотоварищи рабочие пожимают плечами.
«Inshallah, если такова воля Божья».
Формены, хотя и неохотно, доказывают свою причастность к цивилизации и с некоторым неудовольствием, но оказывают помощь. Макс осторожно поднимает вопрос о больнице. Он может договориться с французскими властями, чтобы те два человека, что больны серьезно, были бы взяты в больницу.