Телевизора!
В цирк!
На каникулах!
Не! Пустят!
На! Утренник! Не пустят!
Я рыдала уже в голос и бежала, вытирая слезы. Санки больно били по ногам.
«А вдруг она замерзла в сугробе? А вдруг ее украли цыгане? А вдруг!..»
И тут я увидела на дорожке темный сверток.
На свертке крест-накрест был повязан бабушкин платок. Сверток лежал тихо, не шевелясь.
В три прыжка я добралась до него.
– Почему ты тут лежишь? – заорала я на сестру, поднимая и ставя ее на ноги.
Она тут же опять упала.
– Ты нарочно? Ты что, издеваешься? – вопила я, пока из живота уходила горячесть, а пальцы постепенно переставали слушаться, – я так и бежала, не надев варежки.
Сверток замычал. Я схватила сестру в охапку, задыхаясь, взгромоздила на санки и помчалась обратно в сторону детского сада, причитая угрозы:
– Я все маме скажу! Что! Ты! Не! Слушаешься! Что! Ты! Нарочно свалилась! Что! Ты! Вредина!
– ММММММ, – мычал сверток.
– Я те дам! – погрозила я замерзшим кулачком.
Вытащив сестру из санок, я стукнула ее по тому месту, где предполагалась попа. Она мыкнула в ответ.
– Зараза! Из-за тебя я опоздала на репетицию!
Доковыляв до раздевалки, обе с ног до головы в снежных комочках, мы плюхнулись на низенькую скамейку.
Не успев снять с Ритки платок, я услышала:
– Я вшо мами ласкашу! Как ты меня в суглоп скинула!
– Я те расскажу! Я те так расскажу! – я подсунула к Риткиному розовому носу свой маленький фиолетовый кулачок в цыпках.
– Ласкашу! – орала Ритка.
– Это я расскажу, – пыхтела я, снимая с нее валенки и вытаскивая из ящика сандалии.
– А ессё я ласкашу, шо ты ф шкову бис палфели пошва! – заявила маленькая паршивка.
Я обернулась вокруг своей оси. Портфеля не было!
– Ах ты, жопа! Почему ты мне раньше не сказала??? – я шлепнула сестру по попе.
– А я гавалила! Гавалила ишо дома на клыльце! А ты не шлышала! – Ритка заплакала, и я прижала ее головку к себе.
– Ну, не плачь, не плачь, – уже и я рыдала вместе с сестрой в голос.